Цитаты из книг автора «Ульяна Романова»

Марат кивнул, а потом натурально зарычал, когда из дома в наручниках вывели мужчину. Тот явно был нетрезв и шел пошатываясь. – Сука! – выдохнул Асманов. Отпустил мою ладонь и с невероятной решимостью пошел вперед. – Убью падлу! – процедил он сквозь сжатые зубы. Я слишком хорошо помнила сцену в баре и понимала, что сейчас он наломает дров. Я действовала на инстинктах. Поймала Марата за руку и, не обращая внимания на сопротивление, обняла его за талию. Асманов пытался отцепить меня от себя, дышал тяжело и со свистом, сжимая кулаки. – Марат! Марат, посмотри на меня. Посмотри! – потребовала я. Он опустил голову, совершенно безумным взглядом глядя мне в глаза. – Марат, не надо! Он и так сядет! Здесь полно милиции, не надо, остановись! Слышишь? Я обняла его лицо ладонями и старалась говорить спокойно. – Марат. Поехали лучше в больницу, ты нужен своей маме. Убьешь его – тебя посадят, кто станет за ней ухаживать? Слышишь? Поехали! Марат, пожалуйста! С каждым моим словом он все сильнее расслаблялся. И смотрел на меня не моргая. – Поехали, слышишь? – Послушай свою девчонку, пацан! Едь к матери. Посадим, я тебе обещаю. Завтра забеги в отделение, дай показания. И вы, барышня, тоже.

Она замолотила кулачками по приборной панели, а я дал ей возможность выпустить пар. – Я больше так не могу, Марат! Я устала бороться. Устала. Как же я устала… Она прикрыла рот ладонью и тихо зарыдала. Я не смог подавить порыв. Взял ее за плечи, развернулся и прижал к себе. Было неудобно. Мешали куртки, коробка передач. А Маша рыдала, даже не сопротивляясь тому, что я гладил ее по голове. Я знал, каково это, когда накрывают эмоции. Мне было проще – либо в клубе найти одноразовый секс, либо подраться. Боль отрезвляла. А Маша молчала, ей некому было выговориться. Странно, что она считала Вадима и Милану своей семьей. В моем понимании семья – это место, где тебя выслушают. А сожительство под одной крышей – это не семья, а стая. Такая же, как у нас с Тимом.

– Чего ты ожидала? – приподнял я бровь. – Что я тебя пожалею? А ты сама себя жалеешь? Хоть немного? Сама думаешь о себе? Или готова сдохнуть, чтоб Вадим не напрягся чуть больше на работе, а Милана продолжала о тебя ноги вытирать? Так какого отношения ты к себе ждешь, если сама позволяешь так к себе относиться?

Маша сидела, сжавшись в комочек, и растирала замерзшие ладони. Я врубил печку посильнее и отъехал за угол. Припарковался, повернулся к ней и неожиданно для себя рявкнул: – Какого хрена ты сидела на морозе?! Она подняла на меня взгляд, и что-то произошло. То, чего я не мог объяснить. Мир сузился до крохотной точки в глубине ее зрачков и завертелся. Меня засасывало куда-то, а я не мог найти, за что схватиться. В горле пересохло, а грудь словно тисками сдавило. В глазах Маши стояли слезы, ее трясло – то ли от холода, то ли от стресса, но голос на контрасте был ужасающе спокойным: – Я не знала, куда идти, – призналась она. – Ты забыла, где живешь? – осторожно поинтересовался я. – Нет, – она замотала головой, – это сложно. Все слишком сложно. Я не знаю, как рассказать Вадиму, что потеряла работу и теперь, пока я не найду новую, мы все будем сидеть на его шее. Милане нужно оплачивать учебу, Агате – покупать памперсы и смесь, а я позволила себе расслабиться и все похерить. Щемящее чувство в груди сменилось бессильной злобой и непониманием, зачем нужно все взваливать на себя. Решила стать великомученицей при жизни? Почему нельзя думать о себе, хотя бы в такой ситуации? – Жалуйся, – решил я, откидываясь на спинку кресла. – Что? Эффект случайного попутчика, знаешь о таком? Когда люди в купе поезда рассказывают незнакомцу то, что никогда бы не сказали родным. Тебе станет легче, а я завтра же все забуду. – Зачем тебе это? – Незачем. Но у меня есть свободный вечер, а у тебя есть чем поделиться. Почему бы и да? – я постарался улыбнуться.

Блядь, Маша, ну почему ты притягиваешь к себе мудаков? Меня, Тимура… Мы как мотыльки летим на свет твоей души, только намерения у нас совсем не светлые. Мы оба хотим твое тело, тебя. На секунду представил ее в своей постели и бешеный стояк до искр из глаз. Может, я просто ее хочу? Трахну, и отпустит?

Я сжал телефон, выругался и отбросил на постели. Скривился от боли в боку, поднялся и подошел к окну. Взял с подоконника пачку сигарет, зубами вытащил одну и прикурил, выдыхая дым в форточку. Внутри все клокотало от злости. Меня раздирало на куски от желания рвануть к ней. И одновременно я хотел ее забыть. И забыться. Напиться, трахнуть первую попавшуюся и больше никогда не вспоминать о той, для кого я пацан. А теперь еще и нянька. Сука. Сжал кулаки, корочка на ране лопнула, и на коже появилось несколько капель крови. Аслан, сука. Нас было семеро, их пятнадцать. Два дня отлеживался. Отпросился с работы и бездумно пялился в телевизор, вспоминая Машу. Я не верил, что так бывает. Вляпался по самые уши и никак вылезти не получается. Почему я? Почему сейчас? И почему она? Я зло потушил докуренную сигарету и достал следующую, вглядываясь в закат за окном. Физическая боль притупилась, а в груди разрасталась злость, смешиваясь с тоской и болью.

Ускорив шаг, я все-таки решилась и набрала Марата. Слова Тимура не давали покоя, а голова снова начала кружиться. Асманов ответил после первого же гудка. – Привет, – лениво протянул он. Слова застряли в горле. Я остановилась и зажмурилась, почему-то не в силах оказавшись задать вопрос. – Маша! С тобой все в порядке? Где ты? – забеспокоился Марат. – Блядь, да не молчи, Маша! – Марат, – заговорила я, – правда, что у тебя с Милой что-то? – Опять Мила. Зае… Достала меня твоя Мила, ясно?! И ты со своей тупой заботой тоже достала. Если тебе нужна нянька для Милы – это не ко мне! – отрезал Марат и бросил трубку.

Что ж, может, Марат был прав и нам нужно ее отпустить? Марат, Марат, Марат… Почему в моей голове вдруг в одно предложение сложились слова «Марат» и «прав»? И как отпустить сестру, чья дочь сейчас подрастает на моих руках? Из меня не самый лучший воспитатель, потому что Милану я упустила. Не смогла, не вытянула и потеряла.

– Ты не ответила утром на сообщение, – вдруг хрипло выдавил Марат. Я вздрогнула и опустила ресницы. Почему-то стало стыдно! В груди рождался протест своим же собственным эмоциям. Почему я стыжусь? – Не ответила, – задрала я нос. – Почему? – он приподнял одну бровь и в упор посмотрел мне в глаза. И мир завертелся. – Потому что не захотела, – как можно равнодушнее ответила я, но не смогла сдержать дрожь в голосе. Марат опустил голову и криво ухмыльнулся: – Такие принцессы, как ты, отвечают на сообщения кого-то вроде меня только под покровом ночи? Чтобы точно никто не узнал? – Прекрати так меня называть, – попросила я, – и писать прекрати. И

Машина сорвалась с места, а я сильнее сжала баллончик в кулаке. Понимала, что сейчас он мне ничем не поможет, но он создавал призрачную иллюзию безопасности… – Не бойся меня, – вдруг попросил Марат. – Кофе хочешь? Или тебя твой дротик фестивальный дома ждет? Я напряглась и возмущенно открыла рот: – Не смей так говорить про Вадима! – Советую сменить парня, от твоего никакого толка. Удивительно, что его еще не встретил никто. – В твоем понимании нормальный – это который бьет всех, кто как-то не вписывается в его картину мира? – разозлилась я. – Нормальный – это тот, который свою девчонку никому в обиду не дает. С работы встречает, когда та по темным подворотням шатается и по барам ходит с мужиками разбираться.