Цитаты из книг автора «Уильям Фолкнер»

Я совсем не чувствовал калитки, но я чуял яркий холод.

лучше всего считать всех людей, и черных и белых, тем, чем они считают себя сами, и оставлять их в покое.

Если бы только мы могли сделать что-то настолько ужасное, и отец сказал: это тоже грустно, люди не могут сделать что-то настолько ужасное, они вообще не могут сделать хоть что-то очень ужасное, они даже не могут вспомнить завтра, что казалось им ужасным сегодня, и я сказал: так можно отстраниться от чего угодно, а он сказал: но можно ли? А я погляжу вниз и увижу мои бормочущие кости и глубокую воду, как ветер, как кровля из ветра, и после долгого времени уже нельзя будет различить даже кости на пустынном и нетронутом песке. И в тот день, когда Он скажет: восстаньте, только утюг всплывет из глубины. Но не когда ты понимаешь, что тебе ничто не может помочь – ни религия, ни гордость, ни что-нибудь другое, а когда ты понимаешь, что никакая помощь тебе не нужна.

Потому что если бы это было просто чтобы в ад, если бы это было только это, и все. Кончено. Если бы только все кончалось. И никого там, кроме нее и меня. Если бы только мы могли сделать что-то настолько ужасное, чтобы они бежали из ада, все, кроме нас.

Я дарю их тебе не для того, чтобы ты помнил о времени, но для того, чтобы ты иногда забывал о нем и не тщился победить его. Потому что, сказал он, ни одна битва никогда не выигрывается. Она даже не начинается. Поле брани только открывает человеку глаза на его собственное безумие и отчаяние, а победа – это самообман философов и глупцов.

Нет и не может быть оправдания человеку, отнимающему у другого жизнь, и меньше всего – должностному лицу, доверенному слуге своих сограждан. И если на это всенародно уполномочивают слугу закона, который знает, что его жертва – называйте эту жертву как угодно – ему зла не причиняла, чего же ждать тогда от обыкновенного человека, который убежден, что его жертва причинила ему зло

столб и дерево, окно и подъезд, и щит для афиш – все на своих положенных местах.

– И будь Ты тоже проклят, – сказал он. – Посмотрим, сможешь ли Ты меня остановить.

– Я вижу, братья! Я вижу! Вижу зрелище жгущее и слепящее! Вижу Голгофу, животворящие древа, вижу вора, и убийцу, и одного из малых сих; слышу похвальбу и хвастанье: если ты Иисус, то возьми свое древо и ходи!

Они вошли. Эта комната не была комнатой молодой девушки, эта комната не была чьей-то комнатой, и слабый запах дешевой косметики, и несколько женских вещиц, и другие свидетельства неумелых и безнадежных попыток придать ей женственность только усугубляли ее безликость, придавая ей ту мертвенную и стереотипную временность, которая присуща комнатам в домах тайных свиданий. Постель не была смята. На полу валялось грязное розовое трико из дешевого шелка, чуть-чуть слишком розовое, из полуоткрытого ящика комода свисал чулок. Окно было открыто. За ним совсем рядом с домом росла груша. Она цвела, и ветки царапались и шуршали о дом, и сложенный из тысяч капель воздух врывался в окно, принося в комнату тоскливый запах ее цветов.