Когда я вошел, Эрл поглядел на меня. Я дал ему возможность сказать что-нибудь насчет того, что я опоздал. Но он сказал только:
– Привезли культиваторы. Ты бы помог дядюшке Джобу управиться с ними.
Затем трамвай снова поехал, и в открытую дверь ворвался сквозняк, и все усиливался, пока не просквозил весь вагон ароматом лета и темноты, но не жимолости. Аромат жимолости, по-моему, самый печальный из всех.
Дома на исходе августа бывают дни вроде этого, воздух легкий и нетерпеливый вроде этого, и в нем есть что-то грустное, ностальгическое, знакомое. Человек – итог своего климатического опыта, сказал отец. Человек – итог того, что владеет тобой. Задача на нечистые свойства, нудно доводимая до неизбежного нуля: ничья праха и желания.
– А, – сказал второй. – На унитарианской церкви есть часы на колокольне. Можете узнать время по ним. А что, у вас на этой цепочке часов нет? – Я их сломал сегодня утром. – Я показал им мои часы. Они принялись сосредоточенно их рассматривать.
Я не плакал, но я не мог остановиться. Я не плакал, но земля не хотела стоять, и тогда я заплакал. Земля повертывалась вверх, и коровы бежали вверх по холму. Т.П. старался подняться вверх. Он опять упал вниз, и коровы бежали вниз по холму.
Так зачем же ты заговорила про это при нем. – Сказала мама. – Зачем ты сюда пришла. Чтобы дать ему повод снова меня расстроить. Ты сегодня достаточно погуляла.