Глава 4. Tarzan the High Priest

The Specials изменили все. Их первый альбом, вышедший в 1979 году, звучал так, словно мою жизнь перенесли на пластинку. Он так и назывался — «The Specials». Не могу точно сказать, когда впервые услышал его, ведь на момент выхода этого альбома мне было всего одиннадцать лет, но я сразу понял, что их музыка была написана именно для меня. Впервые у таких ребят, как я, появились свои представители на музыкальной сцене — на экране телевизора были точно такие же парни, как любой из нас!

Внезапно все стало на свои места — у нашего поколения появился собственный голос. Я всегда задавался вопросом: «Где мое место?» В Ноул-Уэсте я рос в окружении белых, а в Сент-Полсе, куда приезжал навестить отца, находился преимущественно среди черных. Порой мне казалось, что у меня было две разные жизни. К тому же я сам смешанного происхождения и рос в семье, где уживались люди с разным цветом кожи.

Когда я увидел The Specials — группу, в которой были как белые, так и темнокожие ребята, — у меня впервые появилось ощущение, что я не одинок и есть те, кто испытывает те же самые чувства. Песни с пластинки описывали мою жизнь: проблемы с полицией, тусовки в гетто, а позже и ночные походы по клубам. The Specials стали первыми из известных мне музыкантов, кто говорил о вещах, знакомых мне не понаслышке.

Терри Холл был белым парнем в одной группе с темнокожими — чем-то это напоминало мое детство в Ноул-Уэсте, только с точностью до наоборот. Слова песен The Specials западали мне в душу. Помимо Терри Холла в группе был также Невилл Стейпл. До этого ямайский язык я слышал только на пластинках с регги, записанных на Ямайке. Невилл был местным, но при этом выдавал четкий ямайский диалект на записях, вышедших в Англии.

The Specials заняли особое место в моем сердце и сердцах тысяч молодых людей с различным происхождением и цветом кожи по всей Англии. Они появились в самое нужное время в моей жизни, поскольку музыка быстро становилась все более и более важной ее составляющей. Вначале я слушал Билли Холидей с бабушкой Вайолет, Марвина Гэя у Кена Портера дома и регги, которое играл на улицах мой отец, а позже подсел на Марка Болана. Затем был недолгий период увлечения электронной музыкой: из всего многообразия исполнителей я предпочитал Гэри Ньюмана.

Когда мне стукнуло пятнадцать, я заинтересовался музыкой скинхедов. Странный выбор, если учесть, что некоторые из Oi!-групп (4-Skins, к примеру) предположительно были расистами. Изначально меня привлекала только музыка, но со временем я проникся и модой: в моем гардеробе появились вещи от Dr. Martens, Crombies, Fred Perry, брюки от Sta-Prest и так далее. Я бы не стал называть себя скинхедом — я не брил голову, но одевался в точности, как они. Начищенные до блеска ботинки и подтяжки — все это было частью культуры. Помню, как каждый вечер перед выходом из дома натирал обувь. Мы ходили по скинхед-клубам, где часто ставили Принц Бастер и подобную музыку, под которую мы с друзьями отплясывали в своих мартинсах.

После этого я вполне закономерно «трансформировался» в рудбоя: стал носить броги со слаксами и вскоре окончательно созрел для того, чтобы открыть для себя The Specials и Two-Tone¹⁴. В их музыке я находил себя, как ни в какой другой. Помню, как однажды, когда мне еще не было двадцати, сидя перед телевизором с кузиной Мишель, я увидел выступление Принса и подумал: «Бог ты мой, это еще что такое? Кто этот мужик в ботинках на высоких каблуках и что это за странная музыка?» Бесспорно, он был невероятно талантлив, но я совершенно точно не мог ассоциировать себя с этим человеком с экрана.

Глядя на Терри Холла, я думал: «Окей, я и сам так когда-нибудь смогу». В случае Принса, даже если бы я захотел стать музыкантом, все было иначе: «Нет, ничего не выйдет. Я не ношу обувь на высоком каблуке, не умею играть на всех инструментах на свете и не умею двигаться, как он». В то же время я смотрел на The Specials и понимал: «Охренеть, я могу стать музыкантом, ведь они такие же, как я!»

Благодаря Терри Холлу мне тоже захотелось быть в группе, ведь я точно так же, как и он, не был прирожденным певцом. Терри всему научился сам, и у него неплохо получалось. Бывало, я ставил пластинку The Specials, ложился на кровать и представлял, как пою на сцене вместе с ними. Уверен, что немало известных в то время групп тоже были родом из бедных районов или, по крайней мере, из небогатых семей. Но в отличие от многих, парни из The Specials, став знаменитыми, не разгуливали, задирая нос, словно рок-звезды — казалось, они остались совершенно такими же, какими были до этого.

То, насколько быстро музыка превратилась для меня в образ жизни, стало для меня своего рода откровением. Мои родственники хоть и любили музыку, но не придавали ей такого же значения, как я. Мартин не любил танцевать, разве что с ножом или разбитой бутылкой в руке. Мои дяди посещали клубы лишь тогда, когда хотели их отжать, сжечь или просто избить кого-нибудь, кто не выразил им должного уважения. Они точно не ходили туда для того, чтобы послушать музыку.

Но несмотря на это, в одной из наших бесед Мартин рассказал мне, что считает себя «человеком искусства». Когда он вырезал ножом слово «КРЫСА» на груди какого-то бедолаги, он сделал такую же надпись, но уже более мелкими буквами еще и на его лбу. Я спросил его: «Зачем ты сделал вторую надпись?» На что Мартин ответил: «Потому что у меня творческая натура». Вероятно, в его словах была доля правды. Кто-то рассказывал мне, что Мартин вроде как немного умел играть на пианино, но сам он ни разу об этом не заикался.

В домах, где я воспитывался и рос, никто не рисовал, не писал книг и не играл на музыкальных инструментах. И совершенно точно в Ноул-Уэсте никогда не проводилось концертов. Там вообще ничего не происходило. Единственное музыкальное событие, о котором я слышал, произошло уже после моего отъезда: Тим Вествуд выступил в Ноул-Уэсте со своим диджей-сетом, и поговаривают, что его там ограбили — кто-то вломился в гастрольный автобус и перевернул все вверх дном. В Ноул-Уэсте всегда было только одно питейное заведение, Venture Inn, расположенное в здании из красного кирпича на площади Мелвин — это место славилось своими агрессивными посетителями, что, вероятно, и стало причиной его закрытия.

Когда моя бабушка переехала в Тоттердаун, я перебрался жить к ней. Для нас обоих это стало «шагом вперед»: хороший, более престижный район ближе к центру города и совсем недалеко от железнодорожной станции Темпл Мидс. В Тоттердауне были магазины, пабы и приличные школы. К тому же он был более многонациональным. Здесь я впервые увидел индийцев и пакистанцев, так что, можно сказать, мой кругозор начал расширяться. В Тоттердауне царила уютная и семейная атмосфера, но местами район все равно походил на гетто — он точно не смахивал на шикарный пригород вроде Клифтона.

Бабушка Вайолет никогда не была против моих ночных прогулок: я мог выходить из дома, когда мне заблагорассудится. Никто не говорил мне: «Марш в постель!» В семье Уитли также довольно лояльно относились к этому вопросу, так что с пятнадцати лет мы фактически не ночевали дома. Никаких тебе нравоучений в духе «ты должен вернуться не позже одиннадцати!», как это было у некоторых из моих друзей. Возможно, именно это стало еще одной причиной, почему из всех ребят, с кем я общался, Уитли был мне ближе всего.

Такие же правила действовали и в доме тетушки Марлоу. Вместе с Уитли мы все чаще проводили вечера в клубах, слушая музыку. Не думаю, что бабушка с тетей знали, где мы пропадаем ночами напролет, но им всегда хотелось, чтобы мы были независимыми. Помню, что даже в Рождество, когда я жил у бабушки, я отправлялся гулять сразу же после застолья. Я ненавидел этот праздник, потому что знал: после ужина заняться будет абсолютно нечем. Я выходил на угол нашего квартала и в полном одиночестве выкуривал сплиф, в то время как все мои приятели сидели по домам — их не выпускали родители. Бабушка, напротив, всегда поощряла мои ночные похождения.

Курить травку мы с Уитли начали с пятнадцати лет, тогда же, когда по-настоящему заинтересовались музыкой. Мы все еще промышляли квартирными кражами с Никки Типпитом, когда открыли для себя Saxon Studio International — саундсистему из Люишема, что на юге Лондона. Они часто заезжали в Бристоль, потому что здесь проживало достаточно много выходцев с Ямайки.

Поначалу мы даже не знали, как они выглядят. Saxon записывали демо-кассету в Лондоне и отправляли ее в путешествие по всей Англии — тебе давали кассету, ты слушал ее и передавал дальше. Мы считали, что нашли самое крутое увлечение из всех возможных: днями напролет мы гоняли по кругу эти кассеты с речитативом и свежими ямайскими танцевальными ритмами ранних восьмидесятых.

Мы были одержимы. В конце концов нам все-таки удалось посетить выступление Saxon, когда они приехали в Бристоль, после чего мы открыли для себя другие саундсистемы, такие как Jah Shaka и Sir Coxsone Outernational. Нам хотелось выяснить, так ли они хороши, как Saxon, но, как по мне, до последних они не дотягивали. Мы с Уитли считали, что в составе Saxon были лучшие МС, прославившиеся своей «быстрой читкой».

Сомневаюсь, что парням из Saxon удалось хоть что-то заработать на своем творчестве. Смайли Калчер смог добиться успеха, когда в 1984 году попал в чарты с песней «Police Officer». Пару лет спустя Типпа Айри практически повторил его достижение, как и Макси Прист (чаще выступавший в жанре поп-регги), который после сотрудничества с ними выпустил огромное количество сольных альбомов.

В истории Saxon было немало личных трагедий: сестру Типпы Айри убили в какой-то бандитской разборке, а чуть позже, в 2011 году, во время проведения полицейского рейда в собственном доме погиб Смайли. Правда, следователи заявили, что он совершил самоубийство — зарезал сам себя ножом.

Мы же просто курили сенсимилью и слушали все новые записи этих ребят. Знакомство с Saxon стало еще одним большим шагом навстречу моему музыкальному будущему. У нас конкретно сносило башню от них и других саундсистем. И все, что мы с Уитли вытворяли, все эти кражи и остальное — было только ради того, чтобы иметь возможность по вечерам выходить в город и слушать музыку. В отличие от других, мы занимались этим не ради красивых машин, телевизоров или модной одежды. Мы добывали деньги исключительно для того, чтобы пойти куда-нибудь повеселиться, а происходило это практически каждый вечер. Наши с Уитли цели отличалась от тех, что были у остальных ребят, и, полагаю, в какой-то мере это уберегло нас от настоящих проблем. Именно благодаря Saxon музыка по-настоящему начала становиться частью моей жизни и направила ее в совершенно иное русло.

Как-то раз, по пути на очередное ограбление (кажется, это был какой-то склад), я понял, что забыл взять с собой перчатки. Недолго думая, я снял ботинки и надел на руки носки, так как боялся оставить на месте преступления отпечатки пальцев. Вспоминая это сейчас, я думаю: «Что за дерьмо творилось тогда в моей голове? Надо же было до такого додуматься!» С такими идеями далеко не уйдешь.

Ночами мы шлялись по всему городу: от Тоттердауна и дома Уитли в Ноул-Уэсте до клубов в центре и обратно. На такую прогулку уходило от часа и больше, но расстояния не имели для нас никакого значения. По дороге мы развлекались как могли — наши вылазки в город стали частью веселья, поэтому я никогда не задумывался о том, что мне стоит научиться водить.

Нашей основной задачей в жизни было раздобыть денег на первоочередные нужды: травку, пару напитков в клубе и небольшую порцию еды (обычно после тусовки мы были страшно голодными). Выйдя из клуба, мы частенько направлялись в Slix — грязную забегаловку, в витрине которой томилась жирная курочка, перекусывали и отправлялись по домам. Полуторачасовая прогулка по городу была прекрасным окончанием вечера.

Если нам было совсем нечем заняться, мы могли пойти в один из ночных клубов в центре Бристоля, но такое случалось крайне редко. В центре постоянно происходили конфликты между парнями из разных районов города, которые после закрытия клубов нередко выясняли отношения на стоянке такси. К тому же во многие центральные клубы вход для нас был закрыт, ведь чтобы попасть туда нужно было выглядеть подобающе: быть в белой рубашке и приличной обуви. Поэтому в основном мы слонялись по регги-клубам, полулегальным притонам, кабакам и пабам. Было еще одно место, куда мы то и дело заглядывали, — клуб The Rockpile вблизи станции Темпл Мидс. В нем было три этажа: на первом тусили байкеры и «Ангелы Ада», на втором ребята из Ноул-Уэста, на третьем — из Хартклиффа.

Драки в этом клубе были делом настолько обыденным, что у охранников на входе за стойкой лежал арбалет. Одним из них был Дэвид Киссак, парень из Ноул-Уэста чуть постарше нас. Я не был знаком с ним лично — так, пересекались раз пять на районе, но он и мой кузен Марк были приятелями, поэтому проблем со входом в The Rockpile у нас не возникало. Мои дяди раньше тоже любили наведаться в это заведение, еще до того, как оно получило свое нынешнее название. Не помню, что за музыка там играла, да и ходили мы туда совсем не из-за нее, больше ради выпивки и общения. The Rockpile был мрачным и опасным местом, где можно было легко огрести, но мы не обращали на это внимания, ведь там мы могли оттянуться со своими приятелями из Ноул-Уэста.