— Уверяю вас, мистер Вельмонт, — произношу я ровным, спокойным тоном, выдерживая его стальной взгляд. — Я лишь помогаю Донатьену оттачивать навык делегирования. Согласитесь, если ваша империя начинает нести убытки только потому, что ее глава провел вечер в приятной компании, возможно, проблема не в моем обществе, а в неэффективном топ-менеджменте?

В гостиной повисает звенящая тишина. Донатьен рядом со мной издает звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, но тут же виртуозно маскирует его под кашель. Рука на моей талии одобрительно сжимается.

Венсан Вельмонт несколько секунд смотрит на меня не мигая. А затем уголки его губ едва заметно ползут вверх.

— У нее есть зубы, — констатирует он, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Венсан, прекрати пугать нашу гостью прямо с порога, — раздается мягкий, мелодичный голос.

Я поворачиваю голову и мысленно выдыхаю. В гостиную, словно сойдя со страниц Vogue, выплывает женщина. Именно выплывает — ее походка настолько плавная, что кажется, будто она скользит над мраморным полом. Элегантное шелковое платье, идеальная укладка и теплая, почти искренняя улыбка, которая удивительным образом смягчает ледяную атмосферу этой комнаты. Мама Донатьена.

— Элеонора, — представляется она, протягивая мне обе руки. Вблизи видно, что у Донатьена ее глаза — синие, глубокие, но, в отличие от сына, в них нет ни капли холодного расчета. — Добро пожаловать, Блэр. Не обращайте внимания на моего мужа, он просто забывает выключать режим босса, когда переступает порог дома.

Мы перемещаемся в столовую, которая размерами больше напоминает банкетный зал в Версале. Длинный стол красного дерева сервирован так, будто мы ждем британскую королевскую семью: тяжелое серебро, хрусталь, ловящий блики от свечей, и безупречно белые салфетки.

Я сажусь рядом с Донатьеном. Венсан занимает место во главе стола. Элеонора напротив него. Как только бесшумные официанты наполняют наши бокалы и исчезают, Венсан переходит в наступление. Он не из тех людей, кто тратит время на светские беседы о погоде.

Он медленно отпивает вино, ставит бокал и сцепляет пальцы перед собой.

— Итак, Блэр. — Его голос звучит обманчиво мягко. — Мой сын никогда не отличался особой скрытностью. Газеты обычно знают о его увлечениях раньше, чем я успеваю выпить утренний кофе. Как так получилось, что вы умудрялись оставаться невидимкой? Год отношений, помолвка... и ни одной утечки в прессу? Вы шпионка? Или Донатьен прятал вас в бункере?

Я чувствую, как под столом мои колени начинают дрожать. Сердце делает кульбит. Вот оно. Допрос с пристрастием. Я открываю рот, судорожно придумывая, как бы изящно соврать про любовь к тишине и приватности, но...

Тут начинается спектакль.

Донатьен берет слово, и я понимаю, почему он так уверен в себе. Он не просто врет. Он ткет паутину из правды и вымысла с грацией виртуоза.

— Помнишь, отец, когда я летал в Швейцарию прошлой зимой? — его голос звучит бархатно, расслабленно. Он небрежно крутит ножку винного бокала, глядя на Венсана с легкой полуулыбкой. — Я тогда пропустил два дня саммита. Вы думали, я сорвался в горы кататься. На самом деле, я был с Блэр. Мы сняли шале вдали от всех.

Я замираю, стараясь сохранить на лице выражение легкой, ностальгической нежности. Швейцария? Прошлой зимой?Господи, прошлой зимой я сидела в своей крошечной квартире в пледе с катышками, ела дешевый рамен и плакала из-за провала книги!

— Это было необходимо, — продолжает Донатьен, плавно накрывая мою руку, лежащую на столе, своей большой, теплой ладонью. Его большой палец медленно, почти интимно поглаживает мою кожу, заставляя мурашки маршировать по позвоночнику. — Блэр ненавидит публичность. А я... я слишком дорожил тем, что между нами происходило, чтобы бросать это на растерзание стервятникам из таблоидов. Я хотел, чтобы она принадлежала только мне. Хотя бы первое время.

Он поворачивает ко мне голову, и наши взгляды встречаются. В его глазах плещется такая неподдельная, глубокая нежность, что у меня щемит сердце. Если бы я не знала, что стою ему ровно ту сумму, которую должна моя непутевая сестра, я бы прямо сейчас растаяла лужицей на этом персидском ковре.

— Шале? — Венсан приподнимает бровь, явно взвешивая эту информацию. — Тот самый случай, когда ты не отвечал на звонки три дня из-за «плохой связи»?

— Именно, — Донатьен усмехается, не разрывая нашего с ним зрительного контакта. — Связь была просто отвратительной. Зато компания... безупречной. Правда, любимая?

Любимая.

От того, как звучит это слово, у меня внутри что-то екает.

— Абсолютно, — мурлычу я, включаясь в игру. Я накрываю его руку своей и мягко улыбаюсь Венсану. — Боюсь, господин Вельмонт, это я виновата. Я спрятала его телефон. Когда мы вместе, я предпочитаю, чтобы он смотрел на меня, а не на котировки акций.

Элеонора издает тихий, одобрительный смешок. А Венсан... Венсан задумчиво трет подбородок, глядя на наши сплетенные руки. Кажется, первая линия обороны пройдена. Но расслабляться рано.

— А Париж в мае? — продолжает он, с нежной улыбкой заглядывая мне в глаза. — Мам, ты еще возмущалась, что я не заехал к нашему кузену. Мы летали с Блэр отмечать нашу годовщину. Прятались от папарацци на Монмартре.

Мой пульс отдает в висках.

Швейцария. Париж.

До меня вдруг доходит весь цинизм происходящего. Каждое его «помнишь» — это реальный факт из его биографии. Реальные даты, реальные билеты, реальные отели. Только вот он там был не со мной. На моем месте была какая-то другая девушка. А может, в Швейцарии одна, а в Париже — другая. Он просто берет свои прошлые интрижки, стирает лица своих бывших пассий и вклеивает туда меня, создавая нашу «историю любви» из обрезков своей холостяцкой жизни.

От этой мысли внутри всё стягивается в тугой, неприятный узел.

— Звучит... поэтично, — тянет Венсан, делая глоток вина. — Но слова остаются словами. Зачем ты скрывал ее от нас?

— Чтобы защитить, — не моргнув глазом парирует Донатьен. Он достает телефон и, сделав пару тапов, небрежно скользит им по полированному дереву стола в сторону родителей. — Смотрите сами.

Мать грациозно склоняется над экраном, Венсан лишь скашивает глаза.

Я знаю, что там. Те самые сгенерированные нейросетью кадры, которые Донатьен показывал мне в машине. Вот мы смеемся на фоне заснеженных Альп — на мне дурацкая вязаная шапка, а его нос покраснел от мороза. Вот размытое селфи у Эйфелевой башни: я целую его в щеку, а он щурится от вспышки. Тени, свет, текстура моей кожи — всё выглядит пугающе реалистично. Цифровая ложь высшей пробы.

Я сижу с прямой спиной, чувствуя, как под лопатками собирается холодный пот. Я не могу прочитать лицо Венсана Вельмонта. Верит ли этот прожженный циник, построивший империю на чужих слабостях, в сказки своего непутевого наследника? Его лицо остается каменным.

Он медленно отодвигает телефон. Тишина в столовой становится осязаемой.

И тут Венсан поднимает взгляд. Медленный, цепкий, пробирающий до костей. Он смотрит не на сына.

Внимание хищника переключается на меня.

— Красивые картинки, — произносит он низким, ровным голосом, от которого по рукам бегут мурашки. — Но я предпочитаю слушать первоисточник. Итак, Блэр... Расскажите мне. Чем именно вас зацепил мой сын? И только не говорите мне о его прекрасной душе, мы оба знаем, что это не так.

Я сглатываю. Воздух застревает в легких. Донатьен под столом сжимает мои пальцы чуть сильнее.

Мой выход.

Я выдерживаю тяжелый взгляд Венсана. Не отвожу глаза, хотя инстинкт самосохранения вопит об обратном.

— Знаете, — произношу я ровно. — Сначала я думала, что ваш сын — тот еще поганец.

Пальцы Донатьена под столом сжимаются на моей руке с такой силой, что кости протестующе хрустят.

— Меня буквально воротило от его тщеславия, — продолжаю я, чеканя каждое слово. — Я думала, что он избалованный, самовлюбленный идиот.

Мать Донатьена замирает с бокалом у приоткрытых губ. Они с Венсаном обмениваются коротким, острым взглядом. Секунда. Две. А затем плечи старшего Вельмонта начинают сотрясаться. Он откидывается на спинку тяжелого стула, и из его груди вырывается раскатистый, искренний хохот хищника, оценившего шутку.

— Браво, — Венсан салютует мне бокалом, глядя с внезапно вспыхнувшим интересом. — Всё верно. Абсолютно точный диагноз. Это мой сын.

Я поворачиваю голову и смотрю прямо в глаза Донатьену. В его зрачках плещется ядерная смесь ярости и непонимания. Он ждет катастрофы. Но я — писательница. Я знаю, как работает контраст и как выжать из аудитории эмоцию.

— Но потом... — мой голос смягчается. — Потом я увидела, что всё это — просто глухая броня. Дорогая, блестящая маска. А за ней скрывается настоящий человек. Тот, чья душа до одури тоскует по чему-то живому. По чему-то настоящему.

Я ласково веду свободными пальцами по его напряженной скуле, играя роль до конца.

— И когда он позволил мне заглянуть за эту маску... тогда я влюбилась в него.

Надо видеть лицо этого идиота.

На какую-то долю секунды его непроницаемый фасад дает трещину. Челюсть едва заметно напрягается, а в глазах мелькает абсолютный, почти детский шок. Под столом его ладонь, еще секунду назад сжимавшая мою мертвой хваткой, вдруг становится обжигающе горячей и влажной.

Я попала. Своей выдуманной, книжной репликой я случайно нащупала оголенный провод под его идеальным костюмом.

Но Донатьен Вельмонт не зря носит свою фамилию. Заминка длится ровно один удар сердца. Он сглатывает, моргает, и уязвимость исчезает, сменяясь привычной дьявольской самоуверенностью. Хищник возвращается в игру.

Он резко перехватывает мою руку, подносит ее к своим губам и обжигает костяшки долгим, собственническим поцелуем. Глаза, смотрящие на меня поверх моих же пальцев, темнеют и обещают расплату.

— Она читает меня как открытую книгу, пап, — Донатьен плавно перехватывает «микрофон». Он притягивает меня ближе к себе, так, что наши плечи соприкасаются. — Это пугает и сводит с ума одновременно. Помнишь тот вечер в Монако? Когда я сорвал переговоры с японцами и уехал в ночь... Я тогда гнал по серпантину и думал только о том, что если не увижу её прямо сейчас, то просто сойду с ума.

Он лжет как дышит. Вплетает мою импровизацию в свой чертов сценарий, снова используя реальные факты из своей жизни. Но теперь Венсан слушает его иначе. Старик подается вперед, опираясь локтями о стол, и в его взгляде больше нет той скучающей насмешки.

Мы купили им билеты в первый ряд на наше шоу, и, кажется, они поверили в магию.

Остаток ужина проходит на удивление гладко. Я виртуозно уклоняюсь от скользких вопросов, Донатьен смотрит на меня с таким обожанием, что я сама начинаю верить в нашу историю.

Наконец, когда с десертом покончено, Донатьен изящно отодвигает свой стул.

— Что ж, это был прекрасный вечер, — произносит он, поднимаясь и подавая мне руку. — Но нам пора. Завтра рано вставать, а Блэр еще нужно…

— Глупости, — прерывает его Венсан. Одно короткое слово, но звучит оно как удар судейского молотка.

Я замираю, так и не успев до конца выпрямиться.

— Отец прав, милый, — тут же подхватывает Элеонора, мягко промокая губы салфеткой. — Куда вы поедете на ночь глядя? Дорога до города займет больше часа.

— Мам, мы прекрасно доберемся… — начинает Донатьен, и я впервые слышу в его бархатном голосе едва уловимую нотку паники.

— Никаких возражений, — Элеонора лучезарно улыбается, поднимаясь из-за стола. — Я уже распорядилась. Ваша спальня готова. Восточное крыло, как ты любишь. Блэр, дорогая, тебе принесут все необходимое.

Спальня?

Слово эхом отскакивает от стенок моего черепа. В смысле — спальня? В единственном числе?!

Мой внутренний калькулятор, который до этого радостно подсчитывал, что до конца смены осталось минут десять, выдает фатальную ошибку и дымится. Я думала, это разовая акция! Ужин, пара улыбок, легкий флирт, и мы разбегаемся по своим мирам. В моем воображаемом контракте не было ни слова про ночевку!

Я бросаю на Донатьена взгляд, полный животного ужаса.

Сделай что-нибудь!— вопят мои глаза.

Скажи, что у меня аллергия на загородный воздух! Что я лунатик с топором! Что у нас дома осталась некормленая игуана!

Но Донатьен молчит. Он понимает то же, что и я: если мы сейчас начнем отнекиваться и требовать разные комнаты, весь наш оскароносный спектакль про «безумную любовь в швейцарском шале» пойдет прахом. Венсан раскусит нас за секунду.

Донатьен делает медленный вдох, расслабляет челюсть и выдает безупречную улыбку.

— Спасибо, мам. Это очень кстати. Блэр действительно устала.

Я тебя убью,— одними губами артикулирую я, пока Элеонора отворачивается к прислуге.

Только после того, как мы уйдем из-под прицела,— читаю я в его потемневших глазах.

Через пять минут мы, в сопровождении невозмутимой экономки, поднимаемся по широкой мраморной лестнице. Каждый мой шаг звучит как удар в похоронный колокол. Мы идем по длинному коридору восточного крыла. Картины, антикварные вазы, ковровые дорожки, поглощающие звук шагов — все это сливается в одно размытое пятно.

Экономка открывает тяжелую дубовую дверь, желает нам спокойной ночи и бесшумно исчезает, оставляя нас один на один с реальностью.

Замок щелкает, отрезая нас от коридора.

Я отскакиваю от Донатьена так, словно он бьет током. Иллюзия идеальной пары рассыпается в прах.

Медленно поворачиваюсь и осматриваю комнату. Она огромная. Роскошная. С панорамными окнами и выходом на террасу. Но мой взгляд намертво примагничивается к центру спальни.

Кровать.

Она одна. И да, она размеров аэродрома — на ней легко мог бы припарковать свой частный самолет какой-нибудь рэпер, — но суть от этого не меняется. Это одна кровать. С одним огромным одеялом.

— Какого черта, Донатьен?! — шиплю я, не решаясь повысить голос — кто знает, какая тут звукоизоляция. — Ты обещал только ужин!

Он не отвечает сразу. Проходит вглубь комнаты, сдергивает с шеи галстук — резко, раздраженно — и швыряет его на кресло. Следом летит пиджак. Без брони он вдруг кажется более уязвимым, но его глаза горят лихорадочным блеском.

— Ты думаешь, я этого хотел? — он поворачивается ко мне, расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Ты отлично справилась внизу, Блэр. Твой пассаж про «избалованного идиота» был гениален, признаю. Ты почти убедила старика.

— Почти?! Да он смеялся!

— Венсан Вельмонт никогда не верит на слово, — отрезает Донатьен, подходя ближе. — То, что он смеялся, значит только одно: ты его заинтриговала. Но он не идиот. Он чует подвох. Эта ночевка — тест.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь унять дрожь.

— Какой еще тест? Мы заперты в одной комнате!

— Именно, — он криво усмехается, кивая на огромную кровать. — Он хочет посмотреть, как мы будем вести себя утром. Хочет проследить за нами подольше, вне парадной столовой. Если бы я продолжил настаивать на отъезде, он бы понял, что мы боимся остаться наедине в его доме. Мы бы провалили проверку, не успев начать.

— И что теперь? — я киваю на кровать.

Донатьен тяжело вздыхает и трет переносицу.

— Нам придется спать в одной постели. Потому что если горничная утром найдет меня на диване, к обеду отец заморозит все мои счета.

— Что еще? Мы должны разыгрывать страсть всю ночь?

Он смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде больше нет той дьявольской самоуверенности — только голый прагматизм и что-то темное и нечитаемое.

Донатьен открывает рот, собираясь ответить, но меня уже несет. Нервы, натянутые за ужином до предела, наконец-то сдают.

— Я не буду спать с тобой! — я разворачиваюсь к нему, упирая руки в боки. — Я на такое не подписывалась, Донатьен!

— Не драматизируй, Блэр. Кровать кинг-сайз. Мы можем лечь на разных краях и даже не узнать о существовании друг друга до самого утра.

— Не драматизировать?! — мой голос срывается, предательски взлетая на октаву. Паника берет верх над здравым смыслом. — Ты втянул меня в аферу, заставил врать твоему отцу-рентгену, а теперь предлагаешь лечь с тобой в одну постель?! Что дальше?

Я даже не успеваю сделать вдох. Донатьен бросается ко мне с пугающей скоростью. Его жесткая рука обхватывает меня за талию, резко впечатывая спиной в стену, а широкая ладонь второй руки плотно накрывает мой рот, обрывая фразу на полуслове.

— Тшшш, — предостерегающе шипит он, склоняясь к самому моему лицу.

Воздух с силой выбивает из легких. Внутри всё болезненно сжимается, а затем резко переворачивается от обжигающей близости его мужского тела. Он прислоняется ко мне так тесно, что я чувствую каждый дюйм его напряженных мышц, жар, проникающий сквозь тонкую ткань моего платья, и тяжелый, рваный ритм его дыхания. Запах черного перца и чистого адреналина бьет по рецепторам, парализуя волю.

Он наклоняется еще ниже. Жесткая щетина слегка царапает мою щеку, когда он выдыхает прямо мне в ухо, обдавая кожу горячим воздухом:

— Говори потише. Ради всего святого.

Я замираю, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать еще большее трение между нами.

Не разрывая этого удушающе-тесного контакта, Донатьен свободной рукой достает из кармана брюк телефон. Его большой палец быстро и беззвучно скользит по экрану, после чего он разворачивает аппарат ко мне.

Черные буквы на белом фоне бьют наотмашь:

«Пока мы здесь, лучше не выдавать себя. У отца может быть прослушка. Он не просто так нас попросил остаться. Проверяет».

Я вчитываюсь в строчки, и по спине ползет ледяной холод, резко контрастирующий с жаром тела Донатьена. Прослушка. В гостевой спальне. Уровень паранойи в этом доме пробивает потолок.

Поднимаю на него округлившиеся глаза, немо спрашивая: «Ты шутишь?»

Донатьен едва заметно качает головой, его взгляд темнеет, становясь хищным и пугающе сосредоточенным. Он блокирует экран, прячет телефон обратно и снова склоняется к моему уху. Его губы теперь почти касаются моей мочки, отчего по шее бегут мурашки.

— Так что на твой предыдущий вопрос ответ «да», моя дорогая невеста, — шепчет он. — Боюсь, нам придется устроить для моего отца небольшой спектакль. И он должен звучать убедительно.