Глава 5

Блэр

В салоне тихо, если не считать приглушенного шуршания шин по асфальту. Я искоса поглядываю на расслабленный профиль Донатьена и чувствую, как по спине ползет неприятный холодок, не имеющий ничего общего с климат-контролем.

Я все еще прокручиваю в голове ту сцену в бутике. То, как у него изменился голос. Как потемнели глаза, когда он описывал свою «искру». Он говорил так чертовски натурально, с такими правильными, выверенными паузами, что на секунду я сама в это поверила. Я, человек, который точно знает, что все это — фарс чистой воды!

И от этого становится по-настоящему жутко. Если он способен так виртуозно играть во влюбленность перед посторонними людьми и собственной совестью, то кто он вообще такой? Гениальный актер? Или просто профессиональный хладнокровный лжец, для которого чужие эмоции — не более чем строчки в бизнес-плане?

Мои размышления прерываются, когда машина плавно тормозит у ювелирного салона, витрины которого сияют так, что слепит глаза.

Внутри пахнет дорогим парфюмом и абсолютной недоступностью. Менеджер, похожий на ухоженного лорда, выпархивает нам навстречу, сверкая безупречной улыбкой. Донатьен с ходу обозначает задачу: нужно кольцо. Дорогое, элегантное, кричащее о том, что у жениха отличный вкус.

Лорд-менеджер выносит бархатные подносы. Бриллианты вспыхивают под галогеновыми лампами так, что хочется надеть солнцезащитные очки.

— Примеряй, — командует Донатьен, отпивая эспрессо, который ему уже успели поднести.

Я послушно беру первое попавшееся кольцо с платиновым ободком и камнем размером с небольшую сливу. Надеваю на безымянный палец… и оно плавно скользит вниз, останавливаясь только потому, что я вовремя сжимаю кулак. Беру второе. То же самое. Оно болтается на мне, как хулахуп, на зубочистке.

— У вас есть что-нибудь… поменьше? — неловко спрашиваю я у менеджера. — У меня четырнадцать с половиной.

Брови «лорда» взлетают к идеально уложенной челке.

— Четырнадцать и пять? Оу. Боюсь, такие миниатюрные размеры мы делаем исключительно под заказ. Самый маленький из готовых — пятнадцатый с половиной, но и он будет вам велик.

Донатьен, вальяжно раскинувшийся в глубоком кожаном кресле, со стуком ставит чашку на блюдце и переводит взгляд с моего лица на мои руки. В его глазах читается искреннее непонимание пополам с раздражением.

— Блэр, ты издеваешься? — он кивает на мои ладони. — У тебя там пальцы или лапки геккона? Как ты вообще удерживаешь в руках стакан с водой?

— Отлично удерживаю, — огрызаюсь я. — Особенно если хочу плеснуть кому-нибудь в лицо.

— Четырнадцать с половиной, — повторяет Донатьен. Он качает головой, но раздражение вдруг улетучивается с его лица, уступая место чему-то странному. Уголок его губ дергается. — Ладно. Признаю, это даже… слегка умиляет. Как будто я обручаюсь с агрессивной феей Динь-Динь.

— Сейчас эта Динь-Динь тебе сделает знаешь что? — бурчу я, но чувствую, как предательски горят уши.

Умиляет его, видите ли.

Я только открываю рот, чтобы сообщить, куда именно этой фее хочется засунуть его снисходительность, как менеджер тактично откашливается.

— Минуточку. Кажется, у нас есть один эксклюзивный вариант из закрытой коллекции. Размер пятнадцатый, но за счет анатомической формы шинки он садится очень плотно. Позволите?

Он убегает к витрине и возвращается с маленькой черной коробочкой. Внутри на бархате покоится кольцо. Никаких пошлых булыжников. Изящная платина, россыпь мелких бриллиантов по кругу и один центральный камень идеальной огранки и такой чистоты, что кажется, будто он светится изнутри.

Оно выглядит… как настоящее. Как то, что выбирают с любовью, а не для галочки перед суровым папой.

И даже без ценника ясно — оно стоит как крыло от самолета.

Хотя почему только крыло? И сам самолет, и личный пилот на вечном контракте.

Я наклоняюсь к Донатьену и понижаю голос:

— Уверен, что готов покупать самое дорогое кольцо в этом снобском раю? Вдруг сегодня всё провалится, и твой отец нас раскусит. Не высоковата ли ставка для фиктивной невесты?

Донатьен небрежно опирается локтями о колени, глядя на меня снизу вверх.

— На кону стоит куда больше, Блэр. Бизнес — это всегда риск. А я очень хорошо умею рисковать.

Он не дает мне взять кольцо самой. Перехватывает его двумя пальцами и протягивает свободную руку.

— Давай свою лапку, геккон.

Я нехотя протягиваю левую руку.

Донатьен сидит в кресле, я стою перед ним. И вся эта сцена до дрожи напоминает классическое предложение руки и сердца.

Пока он примеряется, я смотрю на его макушку и думаю о том, что это какая-то злая ирония судьбы. Никогда я не представляла себе этот момент так. В моих старых, наивных фантазиях были закаты, дрожащий голос и слезы счастья. Я хотела, чтобы это было по любви.

А потом случился Найлз. И романтика сдохла в муках, оставив после себя лишь цинизм и стойкое отвращение к сказкам. Так что сейчас мне должно быть абсолютно плевать. Любви нет, помолвка — фейк, кольцо — просто дорогой реквизит для спектакля, в котором я играю за свободу сестры. Какая, к черту, разница, кто и как мне его надевает?

Мне просто неловко. Безумно неловко стоять здесь, под прицелом глаз менеджера, и играть в невесту.

Пальцы Донатьена обхватывают мою ладонь. У него горячая, уверенная хватка. Прохладная платина скользит по моей коже. Кольцо садится не идеально, слегка болтается, но застревает на суставе. Да, чуть великовато, но с пальца не слетит.

Я дергаю ладонь, собираясь отпустить какую-нибудь язвительную шутку про то, что теперь левая рука точно отвалится.

Но Донатьен не отпускает мою руку. Он смотрит на кольцо, потом медленно поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. В его зрачках нет ни насмешки, ни высокомерия. Только какая-то странная, гипнотическая глубина, от которой у меня перехватывает дыхание.

И в эту долю секунды, пока мы смотрим друг на друга в тишине ювелирного салона, где-то в районе моего желудка вдруг слабо, но отчетливо дергает крылышком одна абсолютно мертвая бабочка.

Донатьен чуть склоняет голову набок. Его голос звучит низко и бархатно:

— Так что скажешь, Блэр? Ты согласна стать моей…

Он делает паузу. Мое сердце пропускает удар.

— …подельницей в этой грандиозной афере? — заканчивает он с дьявольской усмешкой.

Ба-бах.

Ту самую бабочку, которая только что посмела дернуть крылышком, хладнокровно расстреливают из револьвера.

— Я согласна стать твоим самым дорогим алиби, — ровным голосом отвечаю я, выдергивая свою руку из его хватки.

Донатьен довольно хмыкает, небрежно бросая менеджеру:

— Мы берем. И коробочку не надо, она пойдет прямо так.

***

Тяжелая дверь мягко захлопывается, отсекая нас от уличного шума. Водитель плавно трогается с места, а я сижу, словно парализованная, гипнотизируя свою левую руку.

Бриллиант ловит свет проносящихся мимо фонарей и вспыхивает холодными, острыми искрами. Кольцо ощущается на пальце непривычно тяжелым. Чужеродным. И слишком, слишком настоящим для нашей насквозь фальшивой истории.

Я перевожу взгляд на Донатьена. Он сидит напротив, расслабленно откинувшись на спинку кожаного кресла, и ритмично, абсолютно спокойно постукивает пальцами по подлокотнику. Его профиль на фоне мелькающих за тонированным стеклом огней безупречен и холоден.

Слова Донатьена всё ещё крутятся в голове.

Голод.

Меня словно окатило ледяной водой, а затем бросило в жар.

И тут внутри предательски заворочалось сомнение: а вдруг то, что он говорил там, в бутике, описывая свою «искру» — это не просто текст? Вдруг в этом ровном баритоне проскользнула настоящая эмоция?

Глупая. О чем ты вообще думаешь?

Конечно, это ложь. Он профессиональный лжец, выросший в мире, где искренность — это дефект, а умение пускать пыль в глаза — базовый навык выживания. Он бы в жизни не признался девушке в чувствах вот так, без фильтров и страховки. Это была мастерская игра. Оскароносное выступление. Абсолютное попадание в десятку.

Сжимаю челюсти. Я уже проходила этот сценарий. Уже додумывала за одного самовлюбленного идиота глубокий внутренний мир, старательно оправдывая его холодность тем, что «он просто боится своих чувств ко мне».

Хватит. Я больше не позволю себе вляпаться в эту дешевую фантазию.

Резко отворачиваюсь и уставляюсь в свое боковое стекло, скрестив руки на груди так, чтобы спрятать проклятое кольцо подальше от собственных глаз.

— Камень перевешивает? — вдруг нарушает тишину Донатьен.

Я скашиваю на него глаза. Он даже не поменял позы, но в его голосе снова скользит эта фирменная ленивая насмешка.

— Нет, — сухо отзываюсь я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Просто прикидываю, в какой ломбард его сдать, если ты вдруг решишь нарушить условия нашей сделки.

Донатьен издает короткий, неожиданно искренний смешок.

— Боюсь, ломбарда с таким бюджетом не существует в природе, Блэр. Тебе придется искать покупателя на черном рынке в Антверпене. Но если дойдет до этого, то так и быть, дам пару контактов.

Я хочу съязвить в ответ, но не могу ничего придумать. Пейзаж за окном тем временем неуловимо меняется. Огни шумного города остаются позади, уступая место тихим, утопающим в идеальной темноте аллеям. Фонари здесь светят приглушенно, деликатно, а заборы становятся все выше и основательнее, превращаясь в неприступные крепостные стены.

Машина плавно сбрасывает скорость. Впереди из полумрака вырастают массивные кованые ворота с вензелями. Они бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию, которая по размерам больше напоминает суверенное государство, чем частное владение.

Колеса шуршат по идеальному гравию, и когда из-за вековых деревьев выныривает он— роскошный, подавляющий своим холодным величием дворец, подсвеченный так, словно это резиденция монарха, — воздух в моих легких внезапно заканчивается.

Он здесь живет?

Меня накрывает. Жестко и без предупреждения. Липкий, первобытный ужас ползет вверх по позвоночнику.

Мы приехали врать человеку, который владеет всем этим. Человеку, который одним звонком, одним небрежным кивком может стереть в порошок не только кредитную историю моей сестры, но и всю мою жизнь. Размазать и даже не заметить, что наступил на кого-то. Какая к черту сделка? Я для них — пыль на ботинках.

Донатьен поворачивает голову. В его глазах пляшут смешинки. Он откровенно наслаждается представлением под названием «простушка впервые в жизни увидела, как выглядят настоящие деньги». Его снисходительность действует как пощечина.

Стараюсь выровнять спину и держать лицо, но паника уже пустила ледяные корни в желудке. Воздуха в салоне катастрофически не хватает.

— Я не могу, — голос звучит чуждо, словно сквозь толщу воды. — Прости, это ошибка. Я ухожу.

Моя рука дергается к ручке двери, хотя машина еще даже не остановилась до конца. Пульс бьет прямо в барабанные перепонки, заглушая тихую джазовую мелодию в салоне. Мне нужно выйти. Нужно дышать.

Донатьен мгновенно теряет свою вальяжную расслабленность. Пространство между нами схлопывается в долю секунды.

— Эй, — он перехватывает мое запястье. Пальцы смыкаются как стальной капкан, но кожа обжигающе горячая. — Не время давать заднюю, Блэр.

Я дергаюсь, но он держит крепко. Его лицо внезапно оказывается слишком близко. Чувствую терпкий запах его парфюма — что-то невероятно дурманящее, с нотками черного перца и абсолютной, непробиваемой наглости.

— Пусти, — шиплю я, кивая на подсвеченный фасад особняка, который больше похож на филиал Лувра, чем на жилой дом. — Там живет Дарт Вейдер от мира финансов! Я не смогу ему врать, у меня на лбу бегущей строкой будет светиться «Она здесь из-за долгов сестры!».

Донатьен тихо смеется. Смеется! В этот момент мне хочется ударить его сумочкой, желательно — той частью, где металлическая застежка.

— Во-первых, — он чуть ослабляет хватку, но его большой палец начинает медленно, почти гипнотически поглаживать мое запястье прямо там, где бьется сумасшедший пульс. — Мой отец не читает бегущие строки. Он читает только язык цифр и силы. Во-вторых... посмотри на меня.

Я упрямо сверлю взглядом массивные бронзовые ручки входных дверей.

— Блэр. Глаза на меня.

Тон такой, что ослушаться физически сложно. Приходится перевести взгляд. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными. Никакой ленивой насмешки, только жесткий, сфокусированный расчет.

— Тебе не нужно его обманывать, — произносит он низко, так, что вибрация его голоса отдается где-то у меня под ребрами. — Тебе нужно просто позволить мне сделать свою работу. Я вру этому человеку с тех пор, как научился говорить. Это мое искусство, а я в нем — чертов Микеланджело. Твоя задача — быть моей музой.

— Звучит как вакансия с высоким риском смертности, — бормочу я, но чувствую, как паника начинает понемногу отступать под тяжестью его уверенности.

— Твоя должностная инструкция проста, — продолжает Донатьен, игнорируя мой сарказм. — Улыбаться. Сверкать камнем. И иногда смотреть на меня с легким обожанием. Справишься?

Я сглатываю вставший в горле ком.

— А если он начнет задавать вопросы? Про мою семью?

— Отвечай уклончиво. Или загадочно молчи и смотри на меня. Старые богатые параноики обожают, когда красивые женщины загадочно молчат, — Донатьен наконец отпускает мою руку и одергивает лацканы своего безупречного пиджака. — И помни о Ханне. Один ужин, Блэр. Всего пара часов светской пытки с блюдами, названия которых ты не сможешь выговорить, и коллекторы забудут адрес твоей сестры навсегда.

Удар ниже пояса. Но действенный. Моя паника, повозмущавшись для приличия, нехотя сворачивается в тугой, холодный узел где-то в районе желудка. Выбора нет. Я уже в этой машине, с этим кольцом и с этим невыносимым мужчиной.

Я расправляю плечи, поправляю невидимую складку на платье и натягиваю на лицо свою лучшую улыбку «я-сплю-с-миллиардером-и-мне-чертовски-скучно».

— Ладно, — выдыхаю я. — Веди меня к своему Дарту Вейдеру. Но учти: если что-то пойдет не так, я скажу, что ты похитил меня и заставил надеть это кольцо под дулом пистолета.

Донатьен усмехается, выходя из машины. Дверь с моей стороны распахивается, и он подает мне руку — галантный джентльмен на камеру наблюдения.

— Договорились, дорогая, — мурлычет он, пока я опираюсь на его ладонь. — Я даже сам напишу тебе текст чистосердечного признания.

А теперь — шоу начинается.

Пути назад нет.

Я выхожу в прохладный вечерний воздух, и гравий хрустит под каблуками. Воздух здесь пахнет хвоей, озоном и, кажется, нереально большими деньгами. Ладонь Донатьен ложится мне на талию — уверенно, по-хозяйски, и слегка подталкивает к массивным парадным дверям. Это прикосновение должно бесить, но прямо сейчас оно работает как чертов якорь, не дающий мне улететь в стратосферу от ужаса.

Двери открываются бесшумно, словно по волшебству, хотя я краем глаза замечаю вышколенного дворецкого, сливающегося с интерьером. Никаких золотых вензелей на каждом квадратном метре и лепнины в стиле «дорого-богато». Внутри дом поражает холодной, сдержанной роскошью: темное дерево, мрамор, современное искусство на стенах и тишина.

Когда Донатьен впервые проводит меня через анфиладу залов, я стараюсь не глазеть по сторонам, но мой взгляд всё равно цепляется за стены. Между портретами суровых мужчин в орденах повсюду висят изображения одного и того же пуделя.

У него на редкость странная стрижка: выбритые бока, кисточки на ушах и этот причудливый кудрявый хохолок на макушке, из-за чего он больше напоминает породистого ягненка, чем собаку. На одном из полотен он позирует на фоне поместья с таким высокомерным выражением морды, будто лично владеет этими землями.

Я благоразумно прикусываю язык. Если в этой семье принято тратить целые состояния на услуги парикмахера для пуделя с замашками императора и увековечивать его в масле — это их личное дело. В конце концов, я здесь не для того, чтобы обсуждать собачью моду.

Мы проходим через холл в огромную гостиную, залитую мягким светом.

Венсан Вельмонт нас не ждет. В смысле, он не стоит посреди комнаты с бокалом виски, картинно вглядываясь в огонь камина. Он сидит за длинным столом из массива ореха, больше похожим на переговорный, и что-то быстро подписывает, пока мужчина в строгом сером костюме собирает бумаги в папку.

— Слияние закрыть до четверга. Если азиаты будут тянуть, режьте их долю на два процента, — бросает Венсан, не поднимая головы. Голос у него такой же, как у сына — глубокий и резонирующий, только в нем нет ни капли ленивой иронии Донатьена.

Помощник кивает, забирает папку и бесшумно испаряется из комнаты, мазнув по нам равнодушным взглядом.

Только тогда Венсан откладывает ручку и поднимает глаза.

Он выглядит как человек, который может купить твою душу, а потом сдать ее в аренду с наценкой. Седина на висках лишь подчеркивает жесткую линию челюсти — ту самую, которую Донатьен унаследовал с пугающей точностью.

— Ты опоздал на четырнадцать минут, — вместо приветствия произносит Вельмонт-старший. Его взгляд, тяжелый и цепкий, как у снайпера, скользит по Донатьену и тут же переключается на меня.

— Пробки, отец, — небрежно отзывается Донатьен, его рука на моей талии чуть сжимается. — Знакомься. Это Блэр.

Венсан не встает. Он откидывается на спинку кресла, складывая руки домиком, и изучает меня так, словно я — строчка в квартальном отчете, которая вызывает у него сомнения. Я чувствую, как на пальце пульсирует проклятый бриллиант, но заставляю себя не прятать руку. Вздергиваю подбородок и смотрю прямо в эти стальные глаза.

— Блэр, — пробует он мое имя на вкус, и звучит это так, будто он ищет в нем скрытый дефект. — Надеюсь, вы стоите того времени, которое мой сын тратит на вас вместо того, чтобы заниматься делами компании.

Внутри меня все сжимается от возмущения. Страх куда-то испаряется, уступая место чистой, концентрированной злости. Ах ты ж старый сноб.

Я растягиваю губы в вежливой, абсолютно светской улыбке.