Глава 6

Донатьен

♫ Self Made - Girl You Loud

Она отчаянно дергается в моей хватке, ее ногти впиваются мне в запястье. Глаза мечут такие молнии.

Чувствую, как она замирает под моей ладонью. Грудь тяжело вздымается, задевая мою рубашку.

Хорошо. Значит, не идиотка. Понимает без лишних объяснений.

Я вижу, как напрягаются мышцы на ее шее. В ее взгляде паника борется с яростью, но затем происходит то, на что я и рассчитывал: эмоции отступают, уступая место холодному, вынужденному прагматизму. Она ненавидит меня в эту секунду, ненавидит моего отца и всю эту абсурдную ситуацию. Но она не дура. И она в деле.

Держу ее прижатой к стене ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться — она не рванет от меня с воплем и не начнет задавать вопросы вслух. Отец не просто так попросил нас остаться. Если в этой комнате есть микрофон — а он есть, я в этом почти уверен — нам нужен звуковой фон, который не вызывает вопросов.

Влюбленная пара на ночь. Элементарно.

Я отнимаю ладонь от ее губ и чуть отступаю. Ровно на сантиметр. Мне нужно думать, а не отвлекаться на то, как она пахнет. Так сладко. Слишком одуряюще, черт подери.

Блэр смотрит на меня снизу вверх. Глаза огромные, зрачки расширены — страх пополам с яростью. Характерное сочетание для нее, как я уже успел заметить за этот вечер.

Она открывает рот.

Я опускаю взгляд на ее губы и коротко качаю головой.

Не сейчас.

Она закрывает рот.

Умница.

Я медленно опускаю руку. Отступаю еще на полшага, разрывая физический контакт, потому что ее близость начинает действовать мне на нервы. Точнее, на те участки мозга, которые сейчас должны быть заняты исключительно холодным расчетом, а не анализом того, насколько мягкой была кожа на ее талии.

Достаю из кармана брюк телефон, смахиваю блокировку и открываю пустую заметку. Быстро печатаю:

«Отец параноик с замашками агента ЦРУ. 90%, что здесь жучки. Нам нужен звуковой фон».

Поворачиваю экран к ней. Блэр щурится, вчитываясь в текст. Я буквально вижу, как шестеренки в ее красивой голове со скрипом проворачиваются, осознавая масштаб катастрофы. Она резко выхватывает у меня смартфон. Ее пальцы яростно, с остервенением стучат по стеклу.

Она возвращает мне телефон с видом оскорбленной королевы.

«Я требую компенсацию за моральный ущерб и работу во вредных условиях!»

Я невольно усмехаюсь. В этой девчонке есть стержень. Печатаю ответ:

«Обсудим. А пока — снимай туфли и иди в ванную. Включи воду».

Блэр читает, гневно раздувает ноздри, но кивает. Чтобы закрепить эффект для наших невидимых слушателей, я прочищаю горло и произношу вслух, старательно добавляя в голос интимную, тягучую хрипотцу:

— Иди в душ первая, милая.

Блэр смотрит на меня так, будто я только что предложил ей станцевать стриптиз перед алтарем. Она выразительно крутит пальцем у виска, затем демонстративно, с громким стуком, сбрасывает одну туфлю. Затем вторую.

— Конечно, любимый, — отзывается она вслух. Ее голос звучит так приторно-сладко, что от этого сиропа у меня сводит скулы. А потом она выдает то, чего я никак не ожидал: — Спинку потрешь?

Ого.

Я замираю. Моя фантазия, не спросив разрешения у здравого смысла, тут же услужливо подкидывает яркую картинку: мокрая Блэр, скользящая по коже пена, влажные волосы, липнущие к лопаткам...

Так, стоп. Вельмонт, соберись. Ты на деловых переговорах, а не в борделе.

Я смотрю на нее. Блэр победно вздергивает подбородок, в ее глазах пляшут озорные, злые бесенята. Она знает, что уела меня. Знает, что прямо сейчас я не могу ответить ей так, как ответил бы без свидетелей.

— В следующий раз, ангел мой, — ровным, бархатным тоном отвечаю я в пустоту комнаты, мысленно показывая средний палец скрытым микрофонам. — Я слишком устал. И хочу сберечь силы для... ночи.

Теперь настает ее очередь давиться воздухом. Взгляд Блэр обещает мне долгую и мучительную смерть. Она резко разворачивается на пятках и марширует в сторону ванной.

Дверь захлопывается. Раздается щелчок замка. Через секунду с шумом обрушивается поток воды.

Я шумно выдыхаю, проводя рукой по волосам. Стягиваю рубашку, бросаю ее поверх пиджака и поворачиваюсь к кровати.

Огромной. Двуспальной. С одним чертовым одеялом.

Сажусь на край матраса, слушая шум воды в ванной, и тру переносицу. Что ж, отец, ты хотел шоу? Ты его получишь.

Шум воды стихает. Щелчок замка, и Блэр выходит из ванной.

Я ожидал увидеть что угодно: смущение, злость, может быть, попытку завернуться в полотенце так, чтобы превратиться в мумию. Но на ней легкая шелковая пижама жемчужного цвета — видимо, нашла в шкафу для гостей. Ткань струится по ее фигуре, короткие шортики открывают стройные ноги, а тонкие бретельки топа подчеркивают хрупкие ключицы.

Я сижу на краю кровати, откинувшись на руки, и выразительно выгибаю бровь. Блэр останавливается посреди комнаты, складывает руки на груди и смотрит на меня в ожидании инструкций.

Я хлопаю ладонью по матрасу рядом с собой. Она недоверчиво щурится, но подходит.

Как только она садится, я придвигаюсь вплотную. Блэр инстинктивно дергается назад, но я перехватываю ее за локоть и сую ей под нос телефон с открытой заметкой.

«Будем изображать бурную страсть. Готова к Оскару?»

Она читает, фыркает и выхватывает телефон.

«Я актриса драматическая. В дешевой порнухе не снимаюсь».

Я усмехаюсь, забираю аппарат и, понизив голос до бархатного шепота, произношу вслух:

— Ты так долго была в душе, ангел мой… Я чуть с ума не сошел, представляя, как вода скользит по твоему телу.

Блэр округляет глаза. Ее губы беззвучно артикулируют: «Какая пошлость».

Я быстро печатаю:

«Твой выход. И давай, раскачивай матрас, нам нужен скрип».

Она закатывает глаза, но начинает ритмично, с абсолютно каменным лицом, подпрыгивать на пружинах. Скрип раздается на всю комнату.

«Начинаем спектакль. Подыгрывай».

Она читает, кивает с серьезным видом, и тогда я приступаю к действиям. Подношу собственное запястье к губам и начинаю с энтузиазмом его целовать.

Звук получается влажным и неприлично звонким в тишине спальни. Чмок. Чмок-чмок. Словно кто-то с жадностью ест переспелый персик.

Блэр округляет глаза. Она зажимает рот обеими ладонями, и я вижу, как ее плечи начинают мелко трястись от беззвучного хохота. Она буквально краснеет от усилий не заржать в голос. Затем она морщится, словно проглотила лимон, и резко вырывает у меня мобильник. Ее пальцы яростно летают по экрану.

«Ты мерзкий. И звучишь как озабоченный подросток».

Я беззвучно усмехаюсь, забираю аппарат и быстро печатаю:

«Это система Станиславского. Учись, пока я жив».

Вслух же выдаю низким, хриплым шепотом:

— Твоя кожа… ты такая сладкая.

Она закатывает глаза так сильно, что я боюсь, как бы они не застряли. Но тут же включается в игру.

— Мы не можем здесь… твой отец в соседнем крыле… — произносит она с идеальным, трепетным придыханием, полным фальшивого испуга.

О. Неплохо.

Я даже на секунду зависаю от того, как естественно у нее это вышло.

— К черту отца, — рычу я, старательно добавляя в голос животной страсти, и параллельно начинаю остервенело бить кулаком по подушке, создавая звук шлепков. — Я хочу тебя прямо сейчас.

Блэр зажимает рот рукой, чтобы не заржать. Ее плечи трясутся от беззвучного смеха. Она вырывает у меня телефон свободной рукой.

«Ты бьешь подушку так, будто она должна тебе денег. Смягчи удар, Рэмбо».

Я читаю и сам еле сдерживаю смех. Ситуация абсурднее некуда. Мы сидим на огромной кровати в замке моего отца-параноика: я избиваю пуховую подушку, а Блэр прыгает на матрасе, как на батуте.

Экран телефона светится между нами, как пульт управления этим театром абсурда. Я смотрю на Блэр — на ее растрепанные волосы, на смешинки в глазах, на то, как она закусывает губу, чтобы не рассмеяться в голос, — и внезапно ловлю себя на мысли, что мне давно не было так весело.

Упираюсь рукой в массивное изголовье кровати и начинаю ритмично раскачивать матрас. Скрип-стук. Скрип-стук.

«Издай звук. Стони», — пишу я ей в телефоне одной рукой, продолжая раскачивать кровать другой.

Блэр набирает в грудь воздух и выдает странный звук. Что-то среднее между писком мыши, которой прищемили хвост, и вздохом человека, которому только что наступили на ногу в метро.

— Ах… Донатьен… — Блэр издает томный вздох, глядя при этом в потолок с выражением вселенской скуки. — Да…

Смотрю на нее с откровенным скепсисом. Пишу в заметках:

«Ты звучишь так, будто тебе лечат зуб без анестезии.».

Она гневно раздувает ноздри и выхватывает телефон:

«Я тебе не звезда фильмов для взрослых! Как умею, так и стону!»

Пишу в ответ:

«Нужно больше огня!».

Она читает, гневно сверкает глазами и печатает в ответ:

«Представь, что я бревно. И вообще, я не умею стонать по заказу!»

— О, Боже, да, милая, вот так… — хриплю я вслух, одной рукой раскачивая спинку кровати, чтобы она ритмично стучала о стену. Бам. Бам. Бам.

Блэр смотрит на мои манипуляции, и ее прорывает. Она отворачивается, утыкаясь лицом в сгиб локтя, и ее плечи начинают трястись от беззвучной истерики. Чтобы скрыть смех, она издает странный, сдавленный писк, который при должной фантазии можно принять за стон экстаза.

Я достаю телефон, держа его так, чтобы она видела экран, и печатаю:

«Громче давай».

Она читает. Ее щеки заливает яркий румянец, а в глазах вспыхивает бунт. Она тянется к экрану и быстро набирает:

«Иди к черту».

Я приподнимаю бровь, бросая ей безмолвный вызов, и опускаюсь еще ниже. Так близко, что чувствую запах ее кожи — что-то едва уловимое, но бьющее прямо по рецепторам.

— Иначе мне придётся заставить тебя стонать по-настоящему, — шепчу ей на ухо.

Это срабатывает как красная тряпка на быка. В ее глазах вспыхивает чистый азарт. Блэр отбрасывает телефон на одеяло. Она чуть откидывается назад, опираясь на руки, запрокидывает голову, открывая изящную линию шеи, и прикрывает глаза.

А затем из ее горла вырывается стон.

Глубокий. Бархатный. Вибрирующий. Он начинается как тихий, дрожащий выдох, перерастает в чувственный, рваный всхлип и заканчивается моим именем, произнесенным так сладко, тягуче и отчаянно, что я невольно сглатываю.

— Да… Боже, Донатьен… еще… — шепчет Блэр, и в ее голосе столько неподдельной, дикой страсти, что у меня по спине бегут мурашки размером с крупную дробь.

Я замираю. Моя рука, раскачивающая кровать, останавливается.

Мозг на секунду просто отказывается понимать, что это постановка. Внизу живота мгновенно, без всякого предупреждения, до боли сводит мышцы. Срабатывает животный триггер. Я пялюсь на ее приоткрытые губы, на бьющуюся жилку на шее, чувствуя, как пульс тяжелыми ударами бьет по барабанным перепонкам.

Она поднимает голову. Видит мое абсолютно ошарашенное лицо, и на ее губах медленно расплывается самодовольная, дьявольская ухмылка. Она берет телефон, чтобы напечатать мне очередную колкость, набирает в грудь воздух для нового, еще более кинематографичного стона…

Ну уж нет. Хочешь устроить шоу? Давай сделаем это в формате IMAX.

Я выхватываю телефон из ее рук и отбрасываю его на край постели. Блэр возмущенно открывает рот, но я не даю ей издать ни звука. Одним хищным движением я перекатываюсь и оказываюсь сверху.

— Осторожнее, детка, ты меня царапаешь, — мурлычу я вслух.

Я опираюсь руками по обе стороны от ее бедер, запирая ее в ловушку. Между нами остаются жалкие миллиметры. Блэр замирает, ее глаза расширяются, а самодовольная ухмылка мгновенно стирается с лица.

— Что ты… — начинает она шепотом, но я нависаю над ней, упираясь коленом прямо между ее ног.

Я делаю резкое движение бедром, намеренно создавая больше шума от трения ткани и заставляя пружины матраса жалобно прогнуться.

Блэр упирается ладонями мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, но это только добавляет реализма нашему спектаклю. Мы барахтаемся на кровати, как два борца на ринге, только вместо удушающих приемов у нас шелк, сбивчивое дыхание и скрип дерева. Каждое наше движение пропитано таким густым, искрящимся напряжением.

— Отпусти, — шипит она одними губами, извиваясь подо мной.

Ее промежность трется о мое колено. Моя грудь прижимается к ее груди. Я чувствую сквозь тонкую ткань, как бешено колотится ее сердце. И мое собственное начинает отбивать тот же безумный ритм.

Эта возня, которая задумывалась как тактический ход, чтобы перехватить инициативу, внезапно начинает работать против меня. Градус повышается с каждой секундой. От нее пахнет разгоряченной кожей и паникой. Я опускаю голову ниже, так близко, что мое дыхание обжигает ее шею.

Мы продолжаем эту абсурдную борьбу в полной тишине, нарушаемой только шорохом простыней. Я смещаю вес, прижимая ее плотнее к матрасу. Моя рука медленно, словно пробуя границу дозволенного, скользит по ее бедру, сминая гладкую ткань шортиков. Пальцы обжигает тепло ее тела.

Блэр вздрагивает. Она перестает сопротивляться. Ее пальцы, секунду назад отталкивавшие меня, вдруг судорожно комкают ткань простыни. Она запрокидывает голову, открывая беззащитную линию шеи, шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и выдает еще один стон.

Но в этот раз в нем нет ни капли театральности. Он хриплый. Глухой. Настоящий.

И на этом звуке у меня срывает резьбу.

Тонкая нить контроля лопается с оглушительным треском. Я больше не играю для прослушки. Я вообще забываю, где мы находимся.

Я не дожидаюсь, пока она откроет глаза. Рывок — и я затыкаю ее полуоткрытый рот настоящим, жестким поцелуем.

Секунда абсолютного шока. Блэр каменеет подо мной. Я жду, что сейчас получу коленом в пах или пощечину, которая точно запишется на микрофоны отца. Но вместо этого она тихо, судорожно выдыхает мне в губы, и ее руки отчаянно зарываются в мои волосы.

Поцелуй из внезапного порыва мгновенно превращается в пожар.

Она отвечает жадно, неистово, словно мы оба сошли с ума. Я сминаю ее губы, скольжу языком по ее небу, впитывая вкус мяты и чего-то невыносимо сладкого. Мои руки теряют всякий контроль. Я глажу ее по бокам, сминая скользкий шелк. Она выгибается навстречу, прижимаясь ко мне всем телом.

Моя ладонь скользит выше по ее стройному бедру. Ткань шортиков задирается. Я провожу пальцами по горячей коже внутренней стороны бедра, касаюсь края кружевного белья и… задыхаюсь.

Она влажная.

Весь этот ее спектакль, наша борьба, это трение — она завела саму себя не меньше, чем меня. От этого осознания у меня в голове взрывается вспышка. Кровь с гулом приливает к паху, заставляя вены болезненно, тяжело пульсировать.

Всё, финал, я больше не соображаю.

К черту всё. Мы переспим прямо здесь, на этой кровати. Сейчас.

Мозг лихорадочно, с пулеметной скоростью просчитывает логистику.

Так. Брал ли я защиту? Да, точно, пара штук в потайном отделении пиджака. Пиджак висит на стуле у окна.

С рычанием целую ее в шею, там, где бешено бьется пульс. Рука решительно скользит под резинку ее шорт. Блэр издает тихий, рваный всхлип, который не имеет ничего общего с той фальшью, что она выдавала минуту назад.

Приподнимаюсь, чтобы одним движением стянуть с нее этот чертов шелк…

И в этот момент она вздрагивает. Словно на полном ходу просыпается от гипноза.

Ладонями упирается мне в грудь. Пальцы сжимают мою рубашку.

— Нет, — выдыхает она. — Нет, Донатьен. Стой.

Я замираю, нависая над ней. Ощущение такое, будто я на скорости двести километров в час влетел в бетонную стену.

— В чём дело? — хриплю я, не узнавая собственный голос.

Моя рука все еще на ее бедре, обжигая кожу.

— Я не могу, — она отворачивает голову, тяжело, со свистом втягивая воздух. Ее грудь вздымается, щеки горят лихорадочным румянцем, а в глазах плещется самый настоящий испуг. Испуг перед тем, как далеко мы только что зашли. — Пожалуйста. Не надо.

Слова парализуют.

Мне требуются титанические усилия воли, чтобы загнать инстинкты обратно в клетку и заставить свои пальцы разжаться. Я медленно, стиснув зубы до скрежета, убираю руку. Отодвигаюсь. Сажусь на край кровати, спиной к ней, и опускаю голову, упираясь локтями в колени.

Твою мать.

Легкие горят. Внизу живота пульсирует такая тяжелая, мучительная боль неудовлетворенного желания, что хочется выть. Я слышу, как за спиной шуршит шелк и скрипит матрас — Блэр поспешно отползает на другую половину кровати и натягивает одеяло до самых ушей.

Я бросаю взгляд на электронные часы на тумбочке. Два часа ночи.

Впереди еще как минимум шесть часов. Шесть часов в одной постели с женщиной, чей вкус все еще сводит меня с ума, которая возбуждается от моих прикосновений, и к которой мне теперь категорически запрещено прикасаться.

Я сглатываю вязкую слюну. Эта ночь убьет меня.

Провожу ладонью по лицу, давлю пальцами на закрытые веки, пока перед глазами не вспыхивают красные пятна. Всё во мне воет от прерванного, незакрытого, незавершенного.

Это новое для меня ощущение. И оно мне категорически не нравится.

Не потому, что мне отказали. Я взрослый человек. Я умею слышать слово «нет».

Дело в другом.

Дело в том, что обычно до этого слова не доходило никогда. Не потому что я принуждал. Просто женщины, оказавшиеся в моей постели, хотели там оказаться. Они приходили с уже принятым решением. Им не требовалось времени, не требовалось готовности, не требовалось ничего, кроме меня.

А эта — лежит в метре от меня, смятая и горячая, явно возбужденная, я чувствовал это своими пальцами — и всё равно остановила.

И теперь этот метр между нами кажется заминированным полем. Я слышу ее дыхание. Оно поверхностное, сбитое, прерывистое. Ткань одеяла шуршит при каждом ее микродвижении, и этот звук царапает мне оголенные нервы, как крупнозернистая наждачка. В воздухе спальни повис густой, одуряющий запах: смесь ее парфюма, мяты, пота и того самого, первобытного запаха чистого желания, который ни с чем не спутаешь.

Мое собственное тело предает меня по всем статьям. Пульс бьет в висках набатом. В паху тянет. Это какая-то изощренная биологическая насмешка — мой мозг уже всё понял, проанализировал и принял отказ, но организм продолжает орать: «Какого черта мы остановились?!».

Находиться с ней в одном пространстве и не трогать — физически невыносимо. Еще пара минут в этой постели, и я либо сорвусь и начну умолять, как сопливый студент, либо выпрыгну в окно. Оба варианта губительны для моей самооценки.

Я резко поднимаюсь с кровати. Матрас качнулся, Блэр за спиной испуганно замерла, кажется, даже перестав дышать. Я не оборачиваюсь. Молча иду в ванную комнату и бесшумно закрываю за собой тяжелую дубовую дверь.

Щелкаю замком. Включаю свет.

Мрамор, зеркала. Опираюсь руками о край прохладной раковины и смотрю на свое отражение. Взъерошенные волосы, потемневшие, почти черные от расширенных зрачков глаза, судорожно сжатая челюсть. Выгляжу так, будто только что чудом избежал автокатастрофы, но меня все равно немного переехало.

Рывком открываю кран до упора. Ледяная вода с шумом бьет в раковину. Подставляю руки, набираю полные ладони и плещу себе в лицо. Раз, другой, третий. Вода стекает по груди и холодит разгоряченную кожу, немного сбивая градус безумия в крови.

Я делаю глубокий вдох. Медленный выдох.

Нужно включить голову. Ту самую, которая хладнокровно управляет многомиллионными сделками, а не ту, что сейчас пульсирует в штанах.

Что, черт возьми, только что было? Потеря контроля. Недопустимая роскошь. Я позволил инстинктам перехватить руль, повелся на ее провокацию, и куда это меня завело? В тупик. В ситуацию, где я выгляжу уязвимым, а она — диктует правила.

Беру белоснежное полотенце и медленно, с нажимом вытираю лицо. Взгляд в зеркале становится жестче. Яснее.

Хватит. Игра зашла слишком далеко. Я сам стер границы, поддавшись на этот ее чертовски талантливый спектакль для микрофонов моего отца.

Бросаю полотенце на мраморную столешницу. Всё возвращается на круги своя. Уравнение снова становится простым и решаемым.

Блэр — никто.

Она не женщина, которую я хочу. Она не загадка, которую мне нужно разгадать. Она — случайный элемент. Декорация. Мой самый дорогой и эффективный инструмент для одной конкретной, четко ограниченной цели: пустить пыль в глаза отцу и сохранить компанию.

Ее тело, ее влажность, ее стоны — это просто побочный эффект. Физика. Анатомия. Сброс напряжения. Ничего личного.

Вдыхаю холодный, стерильный воздух ванной.

Я всегда держу ситуацию под контролем. И прямо сейчас я хочу, чтобы эта сделка сработала. А значит, Блэр останется неприкосновенным активом.

Теперь она просто дорогой манекен.

Главное — не смотреть на ее губы.