Глава четвертая

За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.

Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.

– Побойтесь Бога, сахиб^[14], разве это пробка? – Он расхохотался. – Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?

Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.

Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.

«Бред какой-то», – одернул он себя.

Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.

Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую – распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, – подумал Реми. – Скоро парсов не станет».

Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.

Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.

Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.

Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь он понимал, почему не узнал ее.

Она всегда красила волосы в черный цвет, и он высматривал среди пациенток брюнетку с резкими хищными чертами, такими же острыми, как ее ум. Неудивительно, что он не узнал ее осунувшееся лицо, побелевшие волосы и тусклые глаза. Реальность ошеломила его. Как она могла так постареть всего за три года? Он взглянул на грязные ногти на ее ногах, выглядывающих из-под тонкого хлопкового одеяла, – почему никто их не подстриг? Жалость, чудовищная жалость наводнила его сердце, а следом – вина. Он стоял и искал в ее глазах хоть проблеск узнавания, но его не было.

Он облизнул губы и судорожно сглотнул. Во рту пересохло.

– Здравствуй, мама, – наконец проговорил он. – Это я, Реми. Я приехал.

Глава пятая

Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле – кап, кап, кап – или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

– Я скоро вернусь, мама, – сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

– Простите, – сказал он, – я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

– Имя вашей пациентки?

– Моей пациентки? – удивился Реми. – Я не врач.

– Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

– А, – понял Реми. – Ширин Вадия.

– Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

– Он ее лечащий врач? – уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

– Ах, мама, – прошептал Реми, – кашель ужасный. Мне так жаль. – Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. – Попей, мама, – сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

– Мама, – его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

– Здравствуйте, – сказал он и протянул руку. – Доктор Руми Билимория. А вы?..

– Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

– А, из Америки.

– Да. – У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. – Откуда вы знаете?

– Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, – кажется, ее племянница – упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

– Но я приехал, – наконец произнес он, – и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

– Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

– Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, – сказал он. – Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

– Ясно, – Реми закусил нижнюю губу. – Но… она же поправится?

– Надеюсь. Мы стараемся. – Билимория с любопытством на него посмотрел. – Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

– Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, – уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

– Ясно, – ответил он. – Что ж, рад с вами познакомиться.

– Еще вопрос, доктор, – сказал Реми. – Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. – Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

– У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

– Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

– Ваша мать – женщина преклонного возраста, и она живет одна.

– Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

– Преклонный, – упрямо возразил Билимория, – и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

– Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

– Послушай, дикра^[15], – наконец сказал он. – У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… – Билимория откашлялся, – …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

– В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, – пробормотал он, – во избежание больничных инфекций.

– Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, – развел руками Билимория. – Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

– Если хотите знать мое мнение как врача, – смягчившись, добавил Билимория, – с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. – Его глаза блеснули. – К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, – он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

– А почему она не разговаривает? – крикнул он вслед врачу. – Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

– Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

– Сукхи рахо, дикра^[16], – сказала она. – Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

– Что скажешь, мама? – спокойно спросил он. – Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, – подумал Реми. – С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.

– Хорошо, мама, – сказал он, – попробуй пюре, ладно? Всего немного, ача?^[17] Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?

Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.

– Чало^[18], – наконец не выдержал он, – глотай.

Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.

– Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?

Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.

– Мама, прости. Я не расслышал.

Она повторила:

– Кхо.

Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.

На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», – подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.

– Ладно, – сказал он, – давай попробуем еще раз. Пожалуйста.

Но Ширин молчала. Ее глаза метнулись к стакану, затем она перевела взгляд на сына, и Реми догадался, что она хочет пить. Поднес к ее губам соломинку, а другой рукой придержал шею. Ширин отпила два глотка и закашлялась.

Зашла медсестра, поменяла капельницу и уговорила Ширин проглотить пару капсул с лекарством. Мать уснула, а Реми все сидел возле ее кровати. Ее дыхание было хриплым, за три года на лице появилось много новых морщин. От худобы передние зубы выдались вперед. Может, Билимория и прав, подумал Реми. В стране, где на пенсию выходят в шестьдесят, семьдесят – уже преклонный возраст. Иногда Ширин просыпалась от кашля, но когда тот стихал, снова проваливалась в глубокий сон.