Плакальщицы, склонив колени и положив в знак печали правую руку на свои синие волосы, обращались к катафалкам, а жрецы с бритыми головами, с леопардовой шкурой на плече, сжигали благовония перед носом обожествленных покойников, используя для этого лопаточку, заканчивающуюся металлической ладонью, держащей маленькую чашу. Другие фигуры подносили духам умерших лотосы, распустившиеся или в бутонах, луковичные растения, птиц, туши антилоп и сосуды с вином. Безглавые духи правосудия приводили души умерших к богу Озирису. Руки умерших были заключены в негибкий контур, точно связаны в смирительной рубашке, а бог сидел на троне, окруженный сорока двумя судьями Аменти с головами всевозможных животных, украшенными неподвижным страусовым пером.

Все эти изображения, очерченные резкой чертой, проведенной на камне, и расцвеченные самыми яркими красками, были одушевлены неподвижной жизнью. Это застывшее движение, таинственная выразительность египетского искусства, подчиненного жреческим правилам, напоминало человека с замкнутым ртом, силящегося выразить свою тайну.

Среди зала возвышался тяжелый и величественный саркофаг, высеченный из громадной глыбы черного базальта, с крышкой из такого же камня. Четыре стороны погребального монолита были покрыты фигурами и гиероглифами, вырезанными с такой же тонкостью, как на драгоценном камне кольца, хотя египтяне не знали железа и не знали, что твердость базальта может затупить самую твердую сталь. Воображение отказывается понять, каким способом этот изумительный народ писал на порфире^[35] и граните, точно простым острием на восковых дощечках.

На углах саркофага были поставлены четыре вазы из восточного алебастра самого изящного и чистого рисунка. В этих вазах хранились внутренности мумии, скрытой в саркофаге. Крышки ваз изображали: человеческую голову бога Амсета^[36], обезьянью голову бога Хапи^[37], голову шакала – бога Дуамутефа^[38] и голову сокола – бога Кебехсенуфа^[39]. В головах – изображение Озириса с бородой, заплетенной в косы, казалось, охраняло покой умершего.

Две раскрашенные статуи женщин стояли направо и налево от саркофага, поддерживая одной рукой квадратный ящик на голове, а в другой держа у бедра сосуд с возлияниями. Одна из этих женщин была одета в простую белую юбку, облегающую бедра и висящую на скрещенных тесемках, другая, в более богатом одеянии, была обтянута подобием узкого платья, украшенного последовательно красными и зелеными чешуйками.

Рядом с первой статуей были поставлены три кувшина, наполненных некогда водой Нила, которая, испарившись, оставила свой илистый осадок, и блюда с какой-то пищей, которая высохла.

Рядом со второй статуей виднелись два маленьких корабля, похожих на модели судов, изготовляемых в портах, и в точности напоминали: один – ту барку, на которой тела умерших перевозились из города Фивы в Мемнонию, а другой – символический корабль, который переселяет души в области запада. Ничто не было забыто: ни мачты; ни руль в виде длинного весла; ни кормчий и гребцы; ни мумия среди плакальщиц, покоящаяся под сенью маленького храма на ложе с ножками в виде львиных лап; ни аллегорические изображения погребальных божеств, исполняющих свое священное служение. Ладьи и люди были окрашены яркими красками, и с каждой стороны носовой части, вытянутой наподобие клюва, глядел большой глаз Озириса, удлиненный черной краской.

Разбросанные кости быка указывали на то, что здесь была принесена жертва для отвращения дурных явлений, которые могли бы нарушить покой Смерти. Раскрашенные и испещренные гиероглифами ларцы были положены на гробнице. На столах из тростника еще лежали похоронные приношения.

Ничто не было тронуто в этом чертоге Смерти с того дня, как мумия в своем картонаже^[40] и двух гробах почила на базальтовом ложе. Могильный червь, умеющий находить путь в самые плотно закрытые гробы, был остановлен сильным запахом смолы и благовоний.

* * *

– Надо ли открыть саркофаг? – спросил Аргиропулос, дав время лорду Ивендэлю и Румфиусу полюбоваться великолепием Золотой комнаты.

– Конечно! – ответил юный лорд. – Но остерегитесь исцарапать края крышки ломами, потому что я хочу увезти саркофаг и подарить его Британскому музею.

Все рабочие соединили свои силы для того, чтобы сдвинуть монолит: осторожно пропустили деревянные клинья, и после нескольких минут работы громадный камень сдвинулся с места и скатился по приготовленным для этого подпоркам. Внутри саркофага оказался другой гроб, герметически закрытый. Это был ящик, украшенный живописью и позолотой, изображающий собою подобие маленького храма, с симметричными рисунками, зигзагами, квадратами, пальмовыми листьями и строками гиероглифов. Оторвали крышку, и Румфиус, склонившись к краю саркофага, издал крик изумления:

– Женщина! Женщина! – восклицал он, распознав мумию по отсутствию бороды и по форме картонажа.

Грек, казалось, также был удивлен. Его давняя опытность в раскопках давала ему возможность понять, насколько подобная находка была необычайной. Долина Бибан-эль-Молюк заключает в себе только гробницы фивских царей. Кладбище цариц находится далее, в другом ущелье. Их гробницы проще и состоят обыкновенно из двух или трех коридоров и одной или двух комнат. На женщин на Востоке всегда смотрели, как на низшие существа, даже после смерти. Большая часть этих гробниц, опустошенных еще в древние времена, послужила местом погребения безобразных мумий, грубо набальзамированных, со следами проказы и слоновой болезни. По какой же странной случайности, благодаря какому чуду, в силу какой подмены гроб женщины находился в царском саркофаге, в этом подземном дворце, достойном самого знаменитого и могущественного из фараонов?

– Это нарушает, – сказал доктор лорду Ивендэлю, – все мои представления и теории и ниспровергает самые обоснованные системы понимания египетских погребальных обрядов, которые выполнялись с точностью в течение тысячелетий! Мы приблизились, несомненно, к какому-то темному пункту, к какой-то утраченной тайне истории. Женщина вступила на престол фараонов и правила Египтом. Она носила имя Тахосер, если верить надписям, высеченным на месте других, более древних. Она захватила в свою власть чужую могилу так же, как и трон, или же какая-нибудь честолюбивая женщина, забытая в веках, повторила после нее такой захват.

– Никто не в силах лучше вас разрешить эту трудную задачу, – сказал лорд Ивендэль. – Мы перенесем этот таинственный гроб в нашу барку, где вы свободно исследуете этот древний предмет и, без сомнения, разгадаете тайны, которые скрывают эти ястребы, эти скарабеи, эти коленопреклоненные фигуры и зубчатые линии, и крылатые змеи, и протянутые руки. Вы читаете их так же легко, как и великий Шампольон.

Феллахи, по указаниям Аргиропулоса, подняли на плечи громадный изукрашенный ящик, и мумия, совершая путь, обратный тому, который она совершала во времена Моисея в расписной и раззолоченной ладье, в сопровождении длинной свиты, была перенесена на сандал, доставивший путешественников. Скоро она прибыла на роскошную барку на Ниле и была поставлена в каюте, довольно схожей с храмом погребальной ладьи: настолько мало изменяются все формы в Египте.

Аргиропулос, разместив вокруг ящика все найденные при нем предметы, почтительно встал у дверей каюты и, по-видимому, ожидал заслуженную награду. Лорд Ивендэль понял это и поручил своему камердинеру отсчитать ему двадцать пять тысяч франков.

Открытый гроб лежал на подставках посреди каюты, блистая красками, такими живыми, точно эти росписи были сделаны накануне. В нем покоилась мумия, замкнутая в своем картонаже, изумительно тонко и богато отделанном.

Никогда еще Древний Египет не пеленал с большей заботливостью одного из своих детей для вечного сна. Хотя формы не обозначались сквозь этот тесный погребальный футляр, в котором обрисовывались только плечи и голова, но смутно угадывалось, что внутри – молодое и изящное тело.

Поверх картонажа была золотая маска с удлиненными, обведенными черной чертой и раскрашенными эмалью глазами. Нос маски с нежно обрисованными ноздрями, округленными щеками, пухлые губы с неописуемой улыбкой сфинкса, подбородок немного короткий, но необычайно изящного очертания – все это представляло самый чистый тип египетского идеала красоты и доказывало многими характерными чертами, что искусство не выдумывает индивидуальные особенности портрета.

Множество тонких кос, разделенных в виде прядей, падали пышными массами по обе стороны золотого лица. Стебель лотоса, поднимаясь от затылка, округлялся над головой и раскрывал лазурную чашечку своего цветка над матовым золотом чела, завершая траурным конусом роскошную и изящную прическу.

Широкий нагрудник, составленный из тонких эмалевых пластинок, соединенных во много рядов золотом, охватывал основание шеи и спускался низко, но позволял видеть крепкие и чистые очертания девственной груди, похожей на две золотые чаши.

На груди картонажа было изображение священной птицы с головой овна, несущей между зеленых рогов красный круг заходящего солнца, поддерживаемый двумя змеями с надутой шеей, увенчанными пшентами – коронами фараонов. Этот страшный рисунок имел глубокое символическое значение.

Ниже, в свободных местах, среди поперечных полос, расцвеченных яркими красками, был нарисован бог Ра^[41] в виде сокола, увенчанный шаром, с раскрытыми крыльями, с симметрично расположенными на теле перьями и хвостом в виде веера. Бог держал в каждой лапе мистическое Тау^[42] – символ бессмертия.

Погребальные боги с зелеными ликами обезьяны и шакала протягивали священным жестом кнут, палку, жезл. Око Озириса расширяло свой красный зрачок, очерченный черной краской. Небесные змеи сжимали свои пасти вокруг священных дисков. Символические фигуры протягивали свои руки, обрамленные зубчатыми рядами перьев, будто клинков. Богини начала и конца^[43] с голубыми волосами и нагим торсом в узко обтягивающих тело юбках преклоняли по египетскому обычаю колено на подушках, зеленых и красных, с большими кистями.

Продольная полоса гиероглифов от пояса до ног картонажа заключала в себе, без сомнения, какие-нибудь формулы религиозных обрядов или же имена и описания достоинств умершей. Эту загадку Румфиус обещал себе разрешить тоже.

Вся эта живопись своим стилем рисунка, смелостью очертаний, блеском красок обозначала для знатока, со всей очевидностью, самый цветущий период египетского искусства.

Полюбовавшись этой первой оболочкой, лорд и ученый извлекли картонаж из ящика и поставили его у одной из стен каюты.

Странное зрелище представляла эта погребальная оболочка с золотой маской, стоящая во весь рост, как материализованный призрак, и принявшая снова жизненное положение после долгого покоя смерти на ложе из базальта в сердце горы, опустошенном нечестивым любопытством.

Бессмертная душа умершей, надеявшаяся на вечный покой, так заботливо охраняемый от всякой попытки оскорбить ее останки, быть может, взволновалась за пределами мира среди своих скитаний и метаморфоз.

Румфиус, вооруженный резцом и молотом, чтобы разделить надвое картонаж мумии, напоминал одного из погребальных мастеров с маской животного на лице. Такие мастера, совершающие над умершим какой-нибудь страшный и таинственный обряд, изображаются на стенах подземелий.

Лорд Ивендэль, внимательный и спокойный, своим чистым профилем походил на божественного Озириса, ожидающего душу для суда над нею, а, в довершение сходства, его трость напоминала жезл бога.

* * *

После завершения операции – довольно продолжительной, потому что доктор не хотел повредить позолоту, – картонаж, положенный на пол, разделился на две части, точно раковина. Взору наконец предстала мумия во всем великолепии гробового облачения, такого изящного, будто она хотела соблазнить богов подземного царства.

Когда картонаж был открыт, в каюте распространился неуловимый и чарующий запах благовоний, эссенции кедра, сандалового порошка, мирры и корицы. Тело не было пропитано черной смолой, обращающей в камень трупы простых смертных, и, казалось, все искусство бальзамировщиков, древних обитателей квартала Мемнонии, было применено для сохранения этих драгоценных останков.

Голову покрывали узкие полосы тонкого льняного холста, под которыми смутно угадывались черты лица. Бальзамы, которыми пропитались эти полосы, окрасили ткань в прекрасный рыжеватый цвет. Начиная с груди, по телу тянулась сеть тонких трубочек из голубого стекла, скрепленных в местах пересечения маленькими золотыми бусинами. Эта сетка, простиравшаяся вплоть до ног, одевала усопшую бисерным саваном, достойным царицы. Золотые статуэтки четырех богов Аменти блестели в симметричном порядке по верхнему краю сетки, которая внизу была украшена богатой бахромой, выполненной с безукоризненным вкусом. Между изображениями богов лежала золотая бляха, на которой лазуритовый скарабей развернул длинные позолоченные крылья.

Над головой мумии было положено богатое зеркало из полированного металла, как будто предназначенное для того, чтобы дать возможность душе умершей созерцать призрак ее красоты во время долгой могильной ночи.

Рядом с зеркалом эмалированный ларец драгоценной работы заключал в себе ожерелье из колец слоновой кости, чередующихся с золотыми, лазуритовыми и сердоликовыми бусинами.

Сбоку тела была положена узкая умывальная чашка, квадратная, из сандалового дерева, служившая при жизни для благовонных омовений, и три алебастровые вазочки, заключавшие: первые две – бальзамы, запах которых был еще уловим, а третья – порошок сурьмы и маленькую лопатку, чтобы окрашивать концы ресниц и удлинять наружный угол глаз, по древнему египетскому обычаю.

– Какой трогательный обычай! – сказал доктор Румфиус в восторге при виде всех этих сокровищ. – Похоронить с молодой женщиной весь арсенал ее туалета! А ведь в эти пожелтевшие от времени и эссенций полоски ткани, без сомнения, завернута молодая женщина. Рядом с египтянами мы поистине варвары, потому что, увлеченные жестокой жизнью, разучились тонко чувствовать смерть. Сколько нежности, сожаления и любви открывают нам эти скрупулезные заботы, бесконечные хлопоты, эти бесполезные проявления внимания, которые никто никогда не увидит, эти знаки уважения бесчувственному телу, эти усилия защитить от разрушения обожаемую форму и возвратить тело душе в неприкосновенном виде в день грядущего воссоединения.

– Может быть, – ответил задумчивый лорд Ивендэль, – наша цивилизация, которую мы считаем достигшей вершин, это не более как глубокий упадок, не сохранивший даже исторической памяти о гигантских исчезнувших обществах. Мы глупо гордимся несколькими остроумными изобретениями механики последних дней и не думаем о колоссальном величии, о недоступных другим народам грандиозных созданиях земли фараонов. У нас есть паровые машины, но пар менее силен, чем та мысль, которая воздвигала пирамиды, выкапывала подземные гробницы, вырубала сфинксов и обелиски из скал, покрывала залы одной глыбой, которую не сдвинуть всем нашим машинам, высекала из камня храмы и умела защитить от уничтожения хрупкие человеческие останки. Насколько же в древних египтянах было сильно чувство вечности!

– О! Египтяне были дивные зодчие, – сказал с улыбкой Румфиус, – изумительные художники, глубокие ученые. Жрецы Мемфиса^[44] и Фив дали бы сто очков вперед даже нашим германским ученым, а в искусстве создания тайных символов они имели силу нескольких розенкрейцеров^[45], но мы рано или поздно разберем их писания и вырвем у них тайну. Великий Шампольон дал нам их азбуку, и теперь мы свободно читаем их гранитные книги. А пока со всевозможной осторожностью разденем эту юную красавицу более чем трехтысячелетнего возраста.

– Бедная леди! – промолвил молодой лорд. – Глаза непосвященных будут смотреть на ее тайные красоты, которых, может быть, не видела сама любовь. О да! Под суетным предлогом науки мы поступаем, как дикари, подобные персам Камбиса. И если бы я не боялся довести до отчаяния этого почтенного доктора, то я, не поднимая последнего покрывала, заключил бы тебя снова в тройные стены твоего гроба.

Румфиус вынул из картонажа мумию, которая была не тяжелее тела ребенка, и начал ее распеленывать с ловкостью матери, которая хочет освободить члены своего птенца. Доктор прежде всего распорол оболочку из холста, напитанную пальмовым вином^[46], и широкие полосы, опоясывавшие в нескольких местах тело. Затем он нашел конец тонкой полосы, обвивавшей бесконечными спиралями члены юной египтянки, и начал скатывать бинт так же легко, как это мог бы сделать один из самых ловких тарихевтов погребальной долины.

По мере того как подвигалась его работа, мумия, освобождаясь от своих утолщений, точно статуя, высекаемая из мраморной глыбы, становилась все более легкой и изящной. За этой полосой последовала другая, еще более узкая, предназначенная для того, чтобы теснее сжать члены. Она была так тонка и так ровно соткана, что могла бы сравниться с батистом и с кисеей наших дней. Точно следуя за всеми очертаниями тела, она связывала пальцы рук и ног и плотно покрывала, как маска, черты лица, почти видимого сквозь тонкую ткань. Бальзамы, которыми ее напитали, как бы накрахмалили ее, и, отделяясь под пальцами доктора, она издавала легкий шелест, как бумага, которую мнут или разрывают.

Оставалось снять последний слой, и доктор Румфиус, хоть и привычный к подобным операциям, прервал на минуту свою работу или из некоторого уважения к целомудрию смерти, или же с тем чувством, которое препятствует человеку распечатать письмо, открыть дверь, поднять покрывало, скрывающее тайну, которую он жаждет узнать. Сам же доктор объяснил эту остановку усталостью. И действительно – пот струился с его лба, но Румфиус даже не думал стереть его своим знаменитым платком с синими клетками. И все же усталость тут была ни при чем.

Между тем тело мертвой виднелось сквозь ткань, легкую, как газ, и под ее нитями смутно блестела местами позолота.

Когда был снят последний покров, показалась чистая нагота прекрасных форм, которые, несмотря на столько протекших веков, сохранили округлость своих очертаний и всю тонкую грацию линий. Поза умершей, редкая у мумий, была та же, что у Венеры Медицейской^[47], как будто бальзамировщики хотели отнять у этого прекрасного тела печальную позу смерти и смягчить неподвижную суровость трупа. Одна рука слегка закрывала грудь, другая скрывала тайные красоты, как будто целомудрие мертвой не было достаточно защищено охраняющим мраком могилы.

Крик восторга вырвался одновременно у Румфиуса и у лорда Ивендэля при виде этого чуда.

Еще ни одна статуя, греческая или римская, не представляла более изящных очертаний. Даже характерные особенности египетского идеала придавали этому чудесно сохраненному телу такую стройность и легкость, какой не имеют античные мраморы.

Маленькие, тонкие руки; узкие ступни ног с ногтями на пальцах, блестящими, как агат; тонкий стан; маленькие груди; мало выдающиеся бедра; несколько длинные ноги с изящно очерченными лодыжками – все это напоминало легкую грациозность музыкантш и танцовщиц на фресках, изображающих погребальные пиры в гипогеях Фив. Это была та форма еще детской прелести, не обладающая зрелостью женщины, которую египетское искусство изображает с такой нежностью, рисуя этот образ на стенах подземелий быстрой кистью или терпеливо высекая из непокорного базальта.

Обыкновенно мумии, пропитанные смолой и солью, похожи на изваяния из черного дерева: разложение не может их коснуться, но в них нет подобия жизни. Трупы не обращаются в прах, из которого они созданы, но они окаменевают в отвратительной форме, на которую нельзя взглянуть без омерзения или ужаса. Но на этот раз тело было заботливо обработано посредством процессов бальзамирования, более верных, более долгих и дорогих, сохранивших в нем эластичность, гладкость эпидермы и почти естественную окраску.

Кожа светло-коричневого цвета имела бледный оттенок новой флорентийской бронзы; и этот горячий тон амбры^[48], который мы видим на восхитительных картинах Джорджоне^[49] и Тициана^[50], потемневших от лака, вероятно, немногим отличался от естественного цвета кожи юной египтянки при ее жизни.