Во всей долине не было ни дюйма земли, годной для растений. Ни травка, ни терновник, ни лиана, ни клочок мха – ничто не нарушало однообразный беловатый цвет этой сожженной солнцем долины. В склонах и изгибах скал не было ни малейшей влажности, достаточной для того, чтобы жалкое ползучее растение могло пустить свой чахлый корень. Можно было бы сказать: груды пепла, оставшиеся на месте горной цепи, сгоревшей в период космических катастроф в великом пожаре планеты. А в довершение сходства – широкие, черные полосы, подобные рубцам от огненных ран, пересекали беловатые склоны возвышенностей.

Совершенное безмолвие царило над этой пустыней. Его не нарушало никакое содрогание жизни: ни биение крыла, ни жужжание насекомого, ни бег ящерицы или пресмыкающегося; даже не слышалось стрекотания стрекозы, любящей жаркие пустыни.

Слюдяная пыль, блестящая, подобная смолотому граду, составляла почву, и на ней изредка возвышались округленные холмы, образовавшиеся от осколков камней, исторгнутых из недр скал острием пещерных работников, приготовлявших в вечном мраке жилища мертвых. Раздробленные недра горы стали материалом для других пригорков из рассыпчатых масс мелких кусков скалы, и их можно было принять за естественную цепь холмов.

В стенах скал местами открывались черные пасти – четырехугольные отверстия, в беспорядке обрамленные глыбами камней. Пилястры^[18] по бокам отверстий были исчерчены гиероглифами. На архитравах^[19] виднелись высеченные мистические изображения: священный скарабей в большом желтом круге, бог солнца с головой овна, а на коленях пред ним – богини Изида и Нефтис^[20].

То были гробницы древних фивских царей, но Аргиропулос не остановился перед ними и повел путешественников по подъему, который сперва казался только трещиной горы и много раз прерывался обрушившимися глыбами. Путники пришли к узкой площадке, выступавшей в виде карниза над отвесной стеной, где скальные выступы, на вид сгруппированные в беспорядке, представляли при тщательном наблюдении подобие симметрии.

Когда лорд, испытанный во всех гимнастических упражнениях, и ученый, гораздо менее ловкий, наконец туда добрались, то Аргиропулос указал тростью на громадный камень и произнес с видом торжествующей удовлетворенности:

– Здесь!

Аргиропулос по-восточному хлопнул в ладоши, и тотчас из щелей скал, из закоулков долины с величайшей поспешностью сбежались худые, в рубищах, феллахи, сжимая в своих бронзового цвета руках рычаги, мотыги, молоты, лестницы и всякие инструменты. Эти люди вскарабкались по скале, как стая черных муравьев. Те из них, которым не нашлось места на узкой площадке, уже занятой руководителем раскопок, лордом Ивендэлем и доктором Румфиусом, уцепились ногтями и опирались ногами о выступы скалы.

Грек сделал знак трем наиболее сильным феллахам, и они подвели свои рычаги под тяжелую каменную глыбу. Мускулы, точно веревки, обрисовались на их худых руках, и всей своей тяжестью феллахи налегли на концы железных полос.

Наконец глыба поколебалась, закачалась, как опьянелый человек, и под усилиями лорда Ивендэля, Румфиуса и нескольких работников, которым удалось взобраться на площадку, покатилась, отскакивая, по склону горы. Два камня меньших размеров были сдвинуты один за другим, и тогда стало ясно, насколько были справедливы предположения грека. Вход в гробницу, очевидно, ускользнувшую от прежних искателей, появился во всей своей неприкосновенности.

Это было подобие портика^[21], высеченного прямо в цельной скале. На боковых стенах две парные колонны были увенчаны капителями^[22] в виде коровьих голов, с округленными рогами, как в изображениях Изиды.

Над низкой дверью, окаймленной длинными столбцами гиероглифов, развертывалась большая картина-эмблема: в средине желтого диска, рядом со скарабеем, символом последовательных перерождений, был изображен бог с головой овна, символ заходящего солнца, а вне круга – Изида и Нефтис, олицетворения начала и конца. Эти богини (в узких, обтягивающих тело передниках, стянутых поясами с висячими концами) преклонили колени в условной египетской позе с простертыми перед собой руками с выражением мистического изумления.

За стеной из обломков камней и необожженных кирпичей, которая легко уступила киркам рабочих, открылась каменная плита – дверь подземного сооружения.

На глиняной печати, запечатавшей ее, немецкий ученый, хорошо знакомый с гиероглифами, без труда прочел девиз колхита, хранителя жилищ мертвых, закрывшего эту гробницу, вход в которую он один мог найти на карте могил, хранимой в коллегии жрецов.

– Я начинаю думать, – сказал молодому лорду ученый, преисполненный радости, – что мы действительно нашли птицу в гнезде, и я беру назад неблагоприятный отзыв, который я высказал об этом славном греке.

– Может быть, мы радуемся слишком рано, – ответил лорд Ивендэль. – Возможно, мы испытаем такое же разочарование, как Бельцони, который полагал, что прежде всех входит в гробницу фараона Менептаха Сети^[23], а, пройдя через целый лабиринт коридоров, колодцев и комнат, нашел пустой саркофаг с разбитой крышкой: искатели сокровищ проникли в царскую гробницу своим путем, прорытым с другой стороны горы.

– О нет, – возразил ученый, – скала здесь слишком тверда и этот гипогей слишком удален от других, для того чтобы зловредные кроты могли пробить в камне свои ходы до этого места.

Во время этого разговора рабочие, побуждаемые Аргиропулосом, взялись за большую каменную плиту, закрывавшую вход. Очищая от земли ее основание, чтобы подвести под нее рычаги (потому что лорд приказал ничего не разбивать), рабочие откопали в песке множество маленьких фигур.

Это были изящные погребальные статуэтки высотой в несколько дюймов, из эмалированной глины, голубой и зеленой, тонкой работы, принесенные в дар родными и друзьями, подобно тому, как мы оставляем венки на пороге погребальных часовен. Однако наши цветы скоро вянут, а по прошествии более трех тысяч лет знаки древней скорби остались неприкосновенными, потому что Египет мог создавать только вечное.

Когда каменная дверь была убрана, впервые за тридцать пять веков открыв доступ солнечным лучам внутрь гробницы, поток горячего воздуха вырвался из темного отверстия, как из устья печи. Как будто пламенная грудь горы испустила вздох облегчения чрез долго замкнутые уста.

Свет, отваживаясь проникнуть в погребальный коридор, зажег яркие краски росписи гиероглифов, высеченных вдоль стен вертикальными рядами над голубой полосой внизу. Красноватого цвета фигура с головой ястреба, увенчанной пшентом^[24], поддерживала крылатый круг и, казалось, охраняла порог гробницы, как страж Вечности.

Некоторые из феллахов зажгли факелы и пошли впереди путешественников, за которыми следовал Аргиропулос. Пламя смолы слабо трещало в густом воздухе, удушливом, запертом в течение тысячелетий под разогретой солнцем известняковой горной породой, в коридорах погребального лабиринта. Румфиус тяжело дышал, обливаясь ручьями пота. Даже бесстрастный Ивендэль краснел и чувствовал влагу на висках. Только грек, которого давно иссушил ветер пустыни, потел не больше чем мумия.

Коридор вел прямо к центру горной цепи, следуя путем известняковой жилы, чрезвычайно однородной и чистой.

В глубине коридора каменная дверь, запечатанная, подобно входной, глиняной печатью и увенчанная изображением крылатого солнца – круга с распростертыми крыльями, ясно говорила, что гробница никем не была тронута. Дверь также свидетельствовала о существовании другого коридора, идущего еще глубже в недра горы.

Жара становилась такой нестерпимой, что юный лорд снял с себя белое пальто, а доктор – свой сюртук, а вслед за тем оба избавились от жилетов и рубашек. Аргиропулос, видя, что иностранцам тяжело дышать, сказал несколько слов одному из феллахов, а тот побежал ко входу подземелья и принес две большие губки, напитанные холодной водой. Путешественники, по совету грека, приложили их к губам, чтобы вдыхать более свежий воздух.

Феллахи взялись за дверь, которая скоро поддалась.

Показалась высеченная в скале лестница, круто спускавшаяся вниз.

На зеленом фоне, окаймленном голубой чертой, по обеим стенам следовали процессии небольших символических фигур в таких ярких красках, будто кисть живописца написала их накануне. Они появлялись на мгновение в свете факелов и тотчас исчезали во тьме, подобно видениям сна.

Над этими полосами фресок линии гиероглифов, разделенных бороздами, являли пред глазами учености свою священную тайну.

Вдоль стен, там, где не было священных знаков, охраняли дверь два нарисованных стража: шакал, лежащий на животе, протянув лапы и подняв уши, а также коленопреклоненная фигура в митре, с рукой, положенной на круг. Притолока двери была украшена двумя соединенными плитами, поддерживаемыми двумя каменными женщинами в узких передниках, с простертыми в стороны, наподобие крыла, оперенными руками.

– Однако! – сказал доктор, переводя дух внизу лестницы и видя, что высеченный в камне ход все продолжается. – Не дойдем ли мы до центра Земли? Жар настолько усиливается, что мы, наверное, уже недалеко от местопребывания грешников в аду.

– Без сомнения, – промолвил лорд Ивендэль, – при работе следовали направлению известняковой жилы, которая идет вглубь по закону геологических колебаний.

Другой проход, достаточно отлогий, начался вслед за ступенями. Стены были также покрыты живописью, в которой смутно различался ряд аллегорических сцен, разъясняемых гиероглифами, помещенными сверху в виде надписи. Эта кайма шла вдоль всего хода. А внизу были небольшие фигуры в позе обожания перед священным скарабеем и символической змеей, покрытой лазурной краской.

В глубине коридора феллах, несший факел, резко сделал шаг назад.

Путь внезапно прерывался. На полу зияло квадратное черное отверстие.

– Здесь колодец, – обратился феллах к Аргиропулосу. – Что делать?

Грек приказал подать себе факел, помахал им, чтобы он лучше разгорелся, и бросил его в темную пасть колодца, осторожно склоняясь над отверстием.

Факел полетел вниз, кружась и издавая свист. Скоро послышался глухой стук, замелькали искры, поднялся клуб дыма. Затем пламя засветилось ярче и живей, и дно колодца засияло в темноте, как кровавый глаз циклопа.

– Трудно быть хитрее, – сказал лорд. – Эти лабиринты, прерываемые такими западнями, могут успокоить рвение грабителей и ученых.

– Что ж! Одни ищут золота, другие истины, – ответил доктор. – И то, и другое всего драгоценнее в мире.

– Принесите веревку с узлами! – крикнул Аргиропулос своим людям. – Мы исследуем стены этого колодца, потому что подземелье идет намного дальше.

Восемь или десять человек для равновесия уцепились за один конец веревки, а другой конец спустили в колодец.

С проворством обезьяны или профессионального гимнаста Аргиропулос повис на свободном конце веревки и опустился вниз футов на пятнадцать, держась руками за узлы и ударяя подошвами о стены колодца.

Камень везде ответил глухим и ровным звуком. Тогда Аргиропулос спустился на самое дно, ударяя о него рукоятью своего кинжала, но сплошная масса скалы не давала отзвука.

Ивендэль и Румфиус, охваченные тревожным любопытством, наклонились к краям колодца, рискуя упасть туда головой вниз, и со страстным интересом следили за исследованиями грека.

– Держите крепче, наверху! – крикнул тот наконец, утомленный бесполезностью своих розысков. Он схватился обеими руками за веревку, чтобы выбраться из колодца.

Тень Аргиропулоса, освещенная снизу факелом, горевшим на дне, рисовалась на потолке, подобно силуэту безобразной птицы.

Смуглое лицо грека выражало сильное огорчение, и он кусал себе губу под усами.

– Нет ни малейшего признака прохода! – воскликнул он. – Между тем здесь не может быть конец подземелья.

– Если только египтянин, приказавший приготовить себе эту могилу, не умер в каком-нибудь отдаленном округе в путешествии или на войне. Возможно, именно поэтому все работы могли быть прекращены, – сказал Румфиус. – В истории есть примеры.

– Будем надеяться, что путем розысков мы найдем какой-нибудь тайный ход, – прибавил лорд Ивендэль. – Если же нет, то попытаемся пробить поперечную галерею в горе.

– Эти проклятые египтяне так хитро умели скрывать вход в свои погребальные жилища! – бормотал Аргиропулос. – Чего только они ни выдумывали для того, чтобы спутать бедняков! Можно сказать, что они заранее смеялись над огорченным видом искателей.

* * *

Выбравшись из колодца и подойдя к краю этой пропасти, грек своим взглядом, острым как у ночной птицы, всматривался в камни небольшого помещения, находившегося над колодцем. Взору представали только обычные картины странствия души, а также Озирис на троне в священной позе с жезлом в одной руке и бичом в другой, собирающийся судить усопшего, которого бог правосудия и богиня истины доставили на суд в Аменти^[25].

Вдруг Аргиропулоса посетило озарение, и он перешел к активным действиям. Давний опыт руководства раскопками напомнил ему сходную ситуацию, и к тому же желание заработать тысячу гиней обостряло способности грека. Он взял из рук феллаха рычаг и принялся с силой ударять направо и налево по поверхности камня в этом небольшом помещении, рискуя изувечить гиероглифы или клюв у ястреба, или ястребиную голову, или священного скарабея.

Стена наконец дала ответ на удары, и в одном месте звук обнаружил пустое пространство.

Из груди грека вырвался победный крик, глаза заблестели.

Ученый и лорд захлопали в ладоши.

– Разбивайте стену здесь, – сказал своим людям Аргиропулос, снова хладнокровный.

Скоро образовался пролом, достаточный, чтобы пройти одному человеку. Галерея в скале, обходившая колодец, предназначенный для нарушителей могильного покоя, вела в квадратную залу. Там голубой потолок покоился на четырех массивных столбах, покрытых нарисованными фигурами с красной кожей, одетых в белые передники. Такие фигуры на египетских фресках часто обращают свой торс прямо к зрителям, а голову – в профиль.

Эта зала вела к другой – с немного более высоким потолком на двух столбах. Различные картины – мистическая ладья; бык Апис, уносящий мумию на запад; взвешивание деяний усопшего на весах высшей справедливости и приношение божествам – украшали столбы и залу.

Все эти изображения были барельефами неровной выпуклости, но кисть живописца не завершила работу резца. Тщательность и тонкость работы давали возможность судить о высоком общественном положении того человека, могилу которого так старались скрыть от людей.

После нескольких минут, посвященных осмотру этих изображений, высеченных со всей чистотой египетского стиля классической поры, стало видно, что дальше нет хода. В сгущенном воздухе факелы слабо горели, и их дым собирался в облака. Люди снова исследовали стены, но без всякого результата. Сплошная пыльная скала всюду отвечала ровным звуком. Никаких признаков двери, коридора, какого-нибудь прохода!

Лорд был, видимо, смущен, а руки ученого бессильно повисли вдоль тела. Аргиропулос, страшившийся за свою тысячу гиней, или двадцать пять тысяч франков, проявлял жесточайшее отчаяние. Притом следовало начать отступление, потому что жара становилась по-настоящему удушливой.

Все перешли в предыдущую залу, и там грек, который не мог допустить, чтобы обратилась в дым его золотая мечта, принялся самым тщательным образом изучать основания колонн. Аргиропулос стремился удостовериться, не скрывают ли они какой-нибудь хитрый секрет, не маскируют ли они какой-нибудь люк, который откроется, если их передвинуть. В отчаянии он смешивал подлинность египетской архитектуры с фантастическими сооружениями арабских сказок.

Но столбы, вырубленные в сплошном камне скалы среди залы, составляли с ней одно целое, и нужен был бы взрыв, чтобы их поколебать.

Всякая надежда исчезла!

– Однако же не для забавы устроили этот лабиринт, – сказал Румфиус. – Должен быть проход, подобный тому, который огибает колодец. Может быть, есть ловко замаскированная плита и ее очертания нельзя различить под пылью на полу, которая скрывает спуск, ведущий прямо или косвенно к погребальной зале.

– Вы правы, дорогой доктор, – ответил Ивендэль. – Эти проклятые египтяне соединяют камни точно так же, как шарниры английских трапов. Будем искать.

Мысль ученого показалась справедливой греку, который стал ходить сам и вместе со своими феллахами по всем закоулкам залы, стуча об пол подошвами.

Наконец недалеко от третьего столба опытное ухо грека уловило глухой отзвук. Аргиропулос бросился на колени, чтобы рассмотреть это место, сметая отрепьями бурнуса^[26]