Голова казалась скорее спящей, чем мертвой. Из-под полуприкрытых век, обрамленных длинными ресницами, поблескивали эмалевые глаза. Они сияли между двумя черными чертами сурьмы каким-то влажным живым блеском и, казалось, хотели сбросить с себя, как легкое видение, тридцативековой сон.

Нос, тонкий и изящный, сохранил свои чистые линии. Никакие впадины не обезобразили щек, округленных, как бока вазы. Рот, покрытый бледно-красной краской, сохранил свои едва заметные складки, а на губах, сладострастно очерченных, бродила грустная и таинственная улыбка, полная нежности, печали и очарования, – та нежная и покорная улыбка, которая придает такую очаровательную складку прелестным головкам, украшающим канопские вазы^[51] в Лувре.

Ровный и низкий лоб, соответствующий требованиям античной красоты, обрамляли массы черных, как уголь, волос, заплетенных во множество тонких кос, падавших на плечи. Двадцать золотых булавок, воткнутых в эти косы, точно цветы в бальную прическу, усеивали, как блестящие звездочки, густую темную шевелюру, которую можно было бы принять за искусственную, настолько она была пышна и густа.

Крупные серьги, округленные наподобие маленьких щитов, блестели своим желтым цветом рядом со смуглыми щеками. Роскошное ожерелье из трех родов золотых божеств и амулетов среди драгоценных камней окружало шею очаровательной мумии, а ниже, на груди, лежали два других ожерелья из бусин и розеток – золотых, из лазурита и сердолика в изящном симметричном сочетании.

Пояс сходного рисунка из золота и самоцветных камней обнимал тонкую талию.

Браслет из двойного ряда золотых и сердоликовых бусин окружал кисть левой руки, а на указательном пальце той же руки блестел маленький скарабей из перегородчатой эмали, удерживаемый на плетении из золотой нити, образовывавшей оправу для кольца.

Какое странное чувство! Стоять перед лицом человеческого существа, жившего в те времена, когда едва слышался лепет истории, собиравшей сказки преданий. Оказаться перед лицом красоты, современной Моисею и сохранившей прекрасные формы юности. Касаться маленькой нежной руки, напитанной благовониями, которую, быть может, целовал фараон. Осязать волосы, более долговечные, чем царства, более прочные, чем сооружения из гранита.

При виде мертвой красавицы юный лорд испытывал то уходящее в глубину прошлого желание, какое часто внушает мраморное изваяние или картина, изображающая женщину минувших времен, прославленную своими чарами. Ему казалось, что если бы он жил три тысячи пятьсот лет тому назад, то полюбил бы эту красавицу, которой не коснулось время и тлен. Мысль Ивендэля, быть может, долетела к встревоженной душе, которая бродила близ ее поруганной земной оболочки.

Гораздо менее поэтичный, чем юный лорд, доктор Румфиус занялся перечислением драгоценностей, не снимая их, потому что Ивендэль пожелал, чтобы у мумии не отнимали ее последнего утешения: снять с умершей женщины ее драгоценности – это значило бы умертвить ее вторично!

И именно в это время сверток папируса, скрытый между боком тела и рукой, бросился в глаза ученому.

– А! Это, должно быть, экземпляр погребального ритуала, – сказал Румфиус, – его клали в последний гроб, и рукопись писали с большей или меньшей тщательностью, смотря по богатству и общественному положению умершего.

И доктор принялся с величайшими предосторожностями развертывать хрупкую полосу папируса, но при первых же строках показался удивленным.

Румфиус не видел обычные фигуры и знаки ритуалов. Тщетно он искал на надлежащем месте рисунки, изображающие похороны и погребальное шествие, служащие своеобразной виньеткой папируса. Он не нашел ни молитвенное перечисление ста имен Озириса, ни пропускную формулу, даваемую душе, ни воззвание к богам Аменти. Рисунки иного характера говорили о совсем других сценах, о человеческой жизни, а не о странствованиях тени в загробном мире.

Заголовки глав и начало строк были начерчены красной краской, чтобы отделить их от остального текста, написанного черным, и привлечь внимание читателя к наиболее интересным местам рукописи. Надпись в ее начале, казалось, заключала в себе заглавие сочинения и имя грамматика, написавшего или скопировавшего его. По крайней мере, так определил, по первому взгляду, ученый доктор.

– Решительно, милорд, мы ограбили господина Аргиропулоса, – сказал он Ивендэлю, указывая на все особенности рукописи по сравнению с обычными ритуалами. – Впервые найден египетский манускрипт, заключавший в себе нечто иное, чем священные формулы. О! Я его прочту даже ценой потери зрения. Даже если моя борода отрастет настолько, чтобы в три раза обвиться вокруг моего стола! Да, я вырву у тебя твою тайну, загадочный Египет! Я узнаю твою историю, мертвая красавица, потому что в папирусе, прижатом к сердцу твоей очаровательной рукой, заключается твое жизнеописание! Я покрою себя славой и сравняюсь с Шампольоном, и заставлю Лепсиуса^[52] умереть от зависти!

* * *

Доктор и лорд вернулись в Европу. Мумия, снова покрытая своими холстами и положенная в три гроба, обитает в парке лорда Ивендэля в Линкольншире, в базальтовом саркофаге, который он перевез с большими расходами из долины Бибан-эль-Молюк и не отдал Британскому музею. Иногда лорд, облокотись о саркофаг, погружается в глубокую думу и вздыхает…

После трех лет настойчивых трудов Румфиусу удалось разобрать таинственный папирус, исключая нескольких мест, поврежденных или написанных неизвестными знаками. Эту рукопись, переведенную им на латинский язык, вы прочтете в нашем переводе на язык современный, под названием: «Роман мумии».