Глава 4. Лу Сантана.

Я часто упоминаю Копенгаген. Мне нравится этот городок, но возвращаться бы не хотелось. Познакомила меня с ним Элоиза, по-детски влюблённая в его двускатные крыши и сотни крошечных окон в белых рамах. Он и сам такой же крошечный: я бы прошёл его весь от одного конца до другого и даже не успел устать. Это вам не Москва с её дикими расстояниями, достойными самых дальних путешествий где-нибудь в сердце Европы. Уже тогда, кажется, год назад, мы с Эло обсуждали необходимость медицинской помощи – сам я не справлялся с подавленным состоянием.

У неё были небольшие дела в Дании, а я, как карманная собачка, отсиживался в гостиничном номере в ожидании хозяйки. Тоскливая, до тошноты унылая погода и слишком геометрически правильные сюжеты за окном, слишком вышколенные служащие, слишком стабильная жизнь, легко читающаяся на лицах прохожих даже с высоты третьего этажа, – убивали меня похуже творческого отчаяния поры позапрошлогоднего кризиса.

Эло… Моя прекрасная спасительница, женщина, которой можно каждое утро писать оды, – всё видела и понимала. По вечерам, возвращаясь из ресторана, где ей приходилось, конечно же, любезничать с представителями творческой элиты Дании, она набирала горячую ванну, полную блестящей пены, бросала на пол большое полотенце, садилась на него, поправ все приличия и не боясь испортить кутюрное платье, и с вожделением смотрела, как я раздеваюсь. Это была наша любимая игра. Мы менялись ролями: Элоиза превращалась во властного и требовательного зачинщика, а я – в покорного и безвольного исполнителя. Её взгляды обжигали гораздо сильнее воды в ванной, но непременно перекрывались постыдным удовольствием, которое случалось испытывать. Я чувствовал себя глиной для лепки, добровольным рабом, и сознание моё словно отделялось от тела, со стороны наблюдая за плавными движениями, не скрывающими, а обнажающими желания и уже возникшее наслаждение.

О! Я снова отвлёкся. Но невозможно не вспоминать блаженство, укутывающее тело при погружении в маслянистую воду, пахнущую эфирами. Невозможно не думать о тёплых прикосновениях Эло, вселяющих веру в исключительность, – богини не снисходят до посредственностей.

Так вот, в то время, в те глухие две недели, я понемногу умирал. Душою. И Элоиза, видя меня таким, предложила сходить в человеческую библиотеку, которую курировал один из её деловых партнёров. Я мог побыть «разведчиком», не Троянским конём, но лазутчиком. Заодно появилась возможность развлечься.

Этим нехитрым путём и случилось мне оказаться перед лицом бесконечно очаровательной, но крайне опустошённой девушки. Здание, где располагалась библиотека, имело непонятное для меня назначение: то ли огромный читальный зал с коворкингом, то ли какое-то другое публичное пространство, в котором можно было тихо сидеть, вести беседы или предаваться унынию, называемому необходимым отдыхом. Обстановка более чем скучная, навевала тоску, и я пытался развлечь себя тем, что в ожидании запрошенного экземпляра для разговора вытаскивал с полок книги, пролистывал и ставил обратно. Знать бы датский! Выходило только рассматривать обложки, догадываться о жанрах, да искать иллюстрации.

Я не надеялся ни на что интересное, изредка поглядывал на сероватые кресла-мешки у самого окна, выглядывающего на промозглую улицу, и не мог представить, как возможно разговаривать на глубоко личные темы с чужим, незнакомым человеком. В то время меня затягивала социофобия и страх перед знакомствами: достаточно было Эло и нашего узкого круга цыганщины, замаскированной под современную интеллигентную богему. Начало болезни вообще выглядело как типичная усталость и выгорание. Так что атмосфера этого мрачного датского дня соответствовала моему внутреннему состоянию и дополняла его безликостью библиотеки.

Естественно, персонал общался по-английски, и приходилось нехотя отвечать. Вам перескажу на русском, чтобы изложить суть без искажений, но прошу вас помнить: исходная беседа давалась не так легко, как хотелось бы, с паузами на подбор слов, за время которых мы успевали в подробностях рассмотреть друг друга.

– Ваша собеседница готова к разговору, – прошелестела сигаретным басом низкорослая, широкоплечая девушка в неказистом костюмчике тёмно-фиолетового цвета, представляя мне её.

– Добрый вечер, – этот голос я не мог забыть ещё целый месяц. Моя Эло иногда пела и тогда звучала на пару тонов ниже, чем при беседе, а красавица, что стояла передо мной в коричневом застиранном свитере, не пела. Но говорила. Горячим шоколадом лилась её речь, перемежаясь с крапинками нерастворённых кристалликов сахара.

– Рад знакомству, – я протянул ей ладонь и получил в ответ крепкое, порывистое пожатие.

Мы остались одни и не сговариваясь устроились в мешках, уперев взгляды в окно. Начался дождь.

– Не хочу, чтобы вы называли мне своё имя, – продолжила она после нескольких минут молчания, наполненных беззвучным стуком капель по стеклу.

– А вы?

– Мы здесь не для знакомства.

– Тогда для чего? – я пытался не смотреть на неё, но в размытом отражении всё равно видел многое.

– Вы знаете, куда пришли?

– Конечно.

– Это не клуб знакомств. Здесь просто общаются.

– В таком случае, – я всмотрелся в отражение и резко повернулся к собеседнице, отыскав серые, мутные глаза. – В таком случае, давайте уже начнём разговаривать.

– Давайте… – она хмыкнула, чуть приподняв уголок бледных губ, едва тронутых блеском. – Не понимаю таких, как вы, людей, что приходят сюда как в зоопарк. В ваших глазах нет искреннего интереса, но мне нужно с кем-то поговорить…

– Интерес рождается в процессе. Вы читали знаменитого русского писателя Булгакова? За точность не ручаюсь, но у него было что-то вроде «не надо недооценивать человеческие глаза»⁷. А наши взгляды только-только начали пересекаться. Так я слушаю, – мне пришлось сменить позу, чтобы показать ей, этой русоволосой хвоинке, и своё пренебрежение, и внимание.

Ловко закинув худую ногу, обтянутую потёртыми чёрными джинсами, на другую, она распустила пучок, тряхнула негустыми, но мягкими волосами, спрятав за ними лицо, и снова собрала их, только теперь – в высокий хвост. Я не мог понять, кого она мне напоминала: позабытую актрису из старых фильмов моей юности, а, может, первую неказистую любовницу? Нет. Эта девушка такой не была. Тонкая кожа небольшого треугольного личика сияла ухоженностью, но к концу дня тускнела, – хорошо знакомый эффект, изученный на Эло. И даже это не скрывало её странной, немного искажённой красоты. Один глаз чуть больше другого, но замечал это, скорее всего, только я, и то потому, что художник. Тёмно-серые ресницы, почти естественные брови, изящной полудугой подписывающие эмоции. Она виделась мне дикой лесной ягодой, ещё не созревшей, но уже привлекательной.

Тогда я ещё не понимал, как работает система библиотек, и думал, что люди приходят поболтать о наболевшем, поделиться опытом. Но на деле оказался для незнакомки отцом-настоятелем, выслушивающим исповедь.

– Я застряла в прошлом, – начала она тихо, мягко скользнув взглядом по мне и с лёгкой печалью улыбнувшись. Ресницы её осторожно опустились, спрятав серый туман, и снова распахнулись. – Мне было пятнадцать, когда мы с родителями эмигрировали. Сначала они откровенно врали. Говорили, что это всего-то на полгода, длительная отцовская командировка. А позже, когда эти ужасные шесть месяцев закончились, меня поставили перед фактом – навсегда. Я не была готова. Не хотела учить новый язык, знакомиться с будущими одноклассниками и ассимилироваться. Дания не была мне интересна: этот странный климат, крошечные, игрушечные города… Жизнь была разрушена до основания. Вы можете себе представить девчонку пятнадцати лет с маленькой грудью, прыщами и стриженную под мальчика? Свободно владеющую из иностранных только английским? – она упёрлась в меня суровым взглядом, и если бы имела хвост, как у гадюки, затрещала бы им.

– Могу.

– Так вот я и была ею: униженной, раздавленной и преданной собственными родителями. Они могли бы отдать меня в школу при посольстве, но не сделали этого, чтобы я быстрее освоилась в чуждой среде. А я не хотела! Все вокруг твердили одно: вырваться из бесперспективной жизни в далёкой стране, едва ли дотягивающей до уровня датского захолустья – счастье! Великая удача, которой нужно пользоваться. Похоже, никто из них не видел этого захолустья и не понимал подростков. Не все взрослые горят желанием покидать родину. И не всем подросткам требуется бунт и исполнение навязанных мечтаний о будущем.

Она говорила и говорила, иногда бессвязно, иногда тихо, выдавала невообразимо музыкальное крещендо, осторожно на каждой фразе добавляя громкости и описывая экспоненту. Я толком не слушал, пропуская незнакомые слова мимо, но ухватывая общую суть. Её английский был великолепным, словно родной, и приходилось ловить себя на желании услышать из нежных уст речь французскую или русскую, хотя, к слову сказать, французский мне никогда не нравился…

За первые пятнадцать минут я узнал о ней слишком много, но и вместе с тем недостаточно для того, чтобы из незнакомца стать близким. В большей степени она описывала события, но никак не собственные ощущения. И чтобы немного изменить угол внимания, сместить акценты тонов, я резко поставил цветовое пятно, словно бы случайно упавшей кисточкой на небрежно брошенную картину.

– Локон!

– Что? – она так и застыла с приоткрытым ртом, потеряв окончание очередной фразы.

– У вас локон выбился из причёски, – улыбнулся я и примирительно добавил, – простите, но не мог не сказать. Он отвлекает меня от ваших слов…

– Ерунда, – распустив волосы, милашка какое-то время молча рассматривала резинку, следом спрятала её в карман и, повернувшись к окну, тяжело вздохнула. – Знаете, я вспоминаю один момент по кругу. Иногда каждый день, иногда раз в неделю. Но ещё не было такого, чтобы этот образ и чувства, возникающие при виде его, покинули меня надолго.

– И что же это? Что-нибудь нехорошее?

– С какой стороны посмотреть. Само воспоминание скорее тёплое, но из-за того, что оно слишком дорого, слишком трогательно, – я не могу назвать его счастливым. Понимаете?

– Отчасти. Наверное, у каждого есть воспоминания с ноткой лёгкой грусти. Вы когда-нибудь видели картину Врубеля «Демон сидящий»?

– Только ненастоящую.

– Это не так важно. Помните его взгляд?

– Смутно.

– Потом поищите. Но я вам скажу вот что… Картина эта выполнена в печальных чёрно-сине-голубых тонах. И Демон, хоть и зовётся так, выглядит почти как человек. Взгляд его совершенно по-людски меланхоличен. Он потерял что-то, может, надежду или любовь, или нечто другое, но крайне важное. Смотрит и ждёт, возможно, представляет себе то, что хотел бы видеть. Но поза его спокойна, уверенна. Значит, хоть душа и растревожена, глубоко опечалена, – сердце продолжает биться. Пограничное состояние… – мои губы дрогнули в сочувствующей улыбке, и я приготовился снова слушать. Но девушка молчала, изредка моргая. Пальцы её сплелись друг с другом, заворожив своим изяществом.

Я уже начал было беспокоиться, что наше время закончится, а услышать о воспоминании так и не удастся. И, словно прочитав эти мысли, милашка продолжила с лёгким вздохом.

– Мы жили в многоквартирном доме, окнами на юго-запад. Моя небольшая комната, единственная изо всей квартиры, смотрела на север. Или куда-то в ту сторону, где никогда не появлялось солнце. Поэтому каждый вечер я садилась на старое кресло с грубой обивкой в гостиной. Кресло стояло перед окном, выходящим на балкон. Лучше всего было там притаиться весной, когда все цвета ещё нежные, только-только омытые талым снегом. Сквозь стёкла на балкон проникали лучи заходящего солнца и делали всё, что там лежало, волшебным. Мне до сих пор кажется, что эти лучи, отражаясь от старых игрушек, коробок с пустыми банками, облезлого велосипеда и папиных лыж, добирались до сердца. И ему становилось тепло. Я вся светилась этим золотом, будто бабочка, усыпанная пыльцой. Я знала – мир, в котором мы живём, – мой, родной, самый настоящий. И суть его раскрывается тогда, когда заходящее солнце ломает границы реальности. Тогда я любила. Себя, родителей, друзей, родных… Любила абсолютно всё. Наполнялась этим чувством, пила его, пока свет не гас. Каждый день…

Голос её потух, растворился в тишине, и остатки поглотили книги. Мне подумалось, что за окном вместо мокрого Копенгагена, она видит старый захламлённый балкон и весеннее солнце и пытается ухватить те ощущения за ускользающие из рук ниточки.

– И вы ни разу не были там, дома? На родине?

– Была.

– Но вернулись сюда. Почему?

– Потому что там уже ничего не осталось. Больше нет дома, только его стены. Нет людей, нет прошлого. Оно видится мне здесь, в Дании, совсем иначе. Я не хочу боли, что приносят пустые коробки, в которых раньше лежали памятные вещи.

– Оставлять прошлое позади – нормально.

– Только если не насильно.

– Ну, погодите. Тогда есть шанс никогда этого не сделать!

– Интересно, вы готовы удалять аппендицит, если он вас не беспокоит? Превентивно?

– Вы утрируете. Да, терять то, что имело значение, – больно. Но зацикливаться на потерях…

– Нормально!

– Ваша фраза: «я застряла в прошлом». Она подразумевает желание оттуда вылезти. Я не прав?

Милашка бросила в меня камень взглядом, поджала губы и обняла себя руками. Спряталась. Слова мои попали точно в цель. И если она сюда пришла поделиться болью, получить сочувствие или совет, то была не готова. Как маленький ребёнок, который хочет сделать что-то сам, но в бесплодных попытках ищет помощи и отрицает её.

– Мой психотерапевт говорит, что мне нужно быть менее категоричной к людям и их суждениям. Поэтому я здесь.

– И поэтому не хотите меня услышать? – я наклонился вперёд и заглянул ей в лицо.

– То, что вы говорите… Режет по свежей ране.

– Она не свежая…

– Да… – милашка опустила взгляд и сжалась, но спустя секунд десять встрепенулась, горделиво зыркнула и добавила уже более жёстко. – Но вы правы. Резать надо по живому, один раз и наверняка. Чтобы уж отболело и никогда больше. Никогда! Не…

– Увы… Должен. Даже обязан вас разочаровать, – я отвернулся к окну и картинно вздохнул. – Старые раны всегда болят к перемене погоды, с возрастом, и никогда… Никогда! Не дают о себе забыть.

Тогда мне казалось, что человеческая библиотека сродни бару, где любой подвыпивший может подсесть на свободное место, дабы излить душу случайному собутыльнику. Кто же мог знать? Спустя всего год с небольшим, эти безликие, тихие места, станут моим пристанищем, отдушиной и гарантом свободы перемещений, а заодно залогом положительной динамики в лечении. Эло свято верит в их пользу, родители настроены скептически, но спорить не решаются – ведь я выхожу на улицу и общаюсь с людьми, почти не пью и не «малюю страсти», закрывшись в комнате или того хуже, – в богемной мастерской.

Но в этот промозглый день, в тоске по печальному взгляду Элоизы, по её горячим ласкам, становящимся всё более и более изощрёнными, я не думал о будущем дальше следующего получаса.

– А вы? Почему вы здесь? – подала голос та, о ком я успел позабыть на несколько секунд, увлечённый соблазнительными картинами воспоминаний о вчерашнем вечере.

– Я? Разве не говорил?

– Может, и было. Уже не помню.

– Знаете… Художники много путешествуют по миру в поисках новых впечатлений и в погоне за вдохновением. Оно скользкое, как морской угорь. Да и опасное. Только поймаешь его за хвост, как эта тварь, изловчившись, цапнет тебя за руку. И вот, ты уже не можешь держать кисть, злишься, негодуешь, швыряешь краски на пол, топчешь идиотские тюбики… Драишь мастерскую до потери сознания… А хвост так и держишь… В общем, – я улыбнулся, пытаясь нащупать её удивлённый взгляд, – занесло меня сюда ветром желания… Как бы сказать верно? Желания остыть. Дождаться, пока краски высохнут, а угорь сдохнет и прекратит кусать.

– Не понимаю вас. То есть, вроде бы понимаю, но…

– Всё это совершенно не имеет значения. Вы же пришли сюда не слушать, а говорить…

– И вы прекрасный слушатель.

– О… Это только сегодня. Но мне так наскучила наша пресная, почти британская беседа, что хочется крикнуть какую-нибудь пошлость.

– Вот уж… – она привстала и пересела на край мешка.

– Стойте-стойте, – я сделал упреждающий знак рукой. – Ничего этого не будет. Шутка неудачная.

– И наше время закончилось. Спасибо, что выслушали.

– Не стоит благодарить. Если бы я смог понять – зачем.

– Что?

– Зачем вы это рассказываете? Ведь я не первый слушатель?

Мы оба поднялись и стояли теперь напротив друг друга, без труда улавливая дух не то соперничества, не то желания уколоть ни за что, ни про что.

– Просто делюсь в надежде быть понятой. Может, кто-нибудь испытывал нечто подобное и у него получилось исцелиться.

– Значит, библиотека – нечто вроде клуба анонимных алкоголиков?

– Слишком пафосно и гадко, но в какой-то степени…

– Жаль, что я не алкоголик. Анонимный.

– Вы хуже.

– Согласен.

На том мы и расстались. Это теперь, наученный опытом и вконец обиженный одиночеством, я пытаюсь преследовать тех, с кем имел неосторожность общаться, а тогда чувство жадности ещё не посетило мою душу, не отравило её и не вгрызлось в мозг. Поэтому милашка упорхнула, или, вернее сказать, сбежала, как жучок из-под занесённой над ним стопы. А я тоскливо выбрался на улицу и побрёл, вынюхивая интересные места, уподобляясь ищейке.

Если сравнивать с Москвой, то Копенгаген покажется невероятно маленьким. И мне, привыкшему к другим расстояниям, оказалось ничтожно просто добраться до Amager Fælled⁸