Энди прицелился, как учил его Грэнтер, после чего не рванул спуск, а плавно потянул на себя (опять же как его учили) – раздался выстрел. Белка перекувырнулась, точно игрушечная, а Энди, весь дрожа от возбуждения, сунул деду ружье и ринулся к добыче. То, что он увидел вблизи, оглушило его. Вблизи белка перестала быть игрушечной. Он не убил ее. Он ее подранил. Она умирала в лужице крови, и в ее черных глазках стояла невыразимая мука. Вокруг уже копошились насекомые, смекнувшие, к чему идет дело.
В горле у Энди стал комок: в девять лет он впервые ощутил презрение к себе, его тошнотворный привкус. Он смотрел и не мог оторваться от окровавленного комочка, видя краем глаза еще две тени, спиной чувствуя стоящих сзади отца и деда: три поколения Макги над трупом белки в лесах Вермонта. Дед тихо произнес за его спиной: Ну вот ты и сделал это, Энди. Понравилось? В ответ хлынули слезы, обжигающие слезы, с которыми прорвалось наружу потрясение от открытия – сделанного не воротишь. Он стал повторять, что никогда больше не убьет живую тварь. Христом Богом поклялся.