Старики-волхвы с помощью оставшихся людей у храма и по очереди закрыли все четверо врат, направленные на четыре стороны света. Закрывали с заговорами, бормоча в полголоса. Едва закрылись последние врата, у алтаря четырёхликой фигуры Световита вспыхнули огни. Волхвы у врат каждый повернулся к одному из ликов и, не падая на колени, не прося о пощаде и не творя мольбы, обратились, как к родному человеку:

– Защити, прародитель наш, – слились воедино четыре голоса стариков.

Мужчины, те, что ещё на ногах, устало выстраивались в линию за Волхом, когда кто-то крикнул, чтобы обернулись к святилищу. Воины повернули головы и по лицам расплылись одобрительные, грустные улыбки. Храм объяло белым огнём, он расползся от врат, образуя круг, вздыбился ввысь и вскоре объял всё здание. Этот огонь не жёг, от него не ощущалось тепла. Только ощущение защищённости и умиротворение.

– Световит защитил, – обронил под одобрительный шёпот воинов Волх. – Теперь наша очередь, братья.

Ворота быстро догорали, теряя в чёрных головёшках былую мощь и несокрушимость. Пламя оседало, облизывая каменные стены. За стенами послышалась брань, воинственные крики. Упал со стены пронзённый в шею Ладьяр, который мог обращаться птицей и парить в небе. Зачем ему птицей в небе, если горит родное гнездо, и некуда будет возвращаться? Весь мир станет клетью.

Ответные стрелы и камни защитников были скудны. Немцы перестали обращать на них внимание. Цель – ворота! А стены можно взять и с той стороны.

Первый таранный удар заставил вздрогнуть многих арконовцев. Ворота отдавались с таким жалким треском, словно в них пели раненные духи, не желающие впускать непрошенных гостей в дом хозяев. Понадобилось ещё три удара, прежде чем таран распахнул ворота. В брешь ринулись воины.

Волх оскалился и, припав на землю, обратился волком. Свой меч потерял ещё в многочисленных битвах в лесу, ковать новый не было времени, а оружие других воинов было не по руке. Теперь чёрный как ночь, волк первым бросился на немцев. Повалив первого солдата с ног, вгрызся челюстями в шею, вырывая гортань, тут же прокусил руку второму. Прочие воины Руяна встретив ворвавшихся, держали плотный строй. Пусть храм защищён, но стоит врагам обойти со спины и навалиться толпой – не вырвешься, сомнут.

Странный, огромный по размерам для своих сородичей волк рвал и метал, опрокидывая захватчиков и добираясь до незащищённых шей, горла. Медные и серебряные кресты на шеях немцев не спасали от смерти. Серебро могло повлиять на процессы трансформации перевёртыша, но от клыков его самого не спасало. Он – не обычный оборотень, но перекидывающийся по своей воле человек. А потому ни образ креста, ни любое свойство металлов не помогут.

Волх вырвался за пределы врат. Ему уступали дорогу, предпочитая связываться с людьми, а не клыкастым воплощением демона. Все, кто подворачивался под лапы, неизменно ощущали на шее клыки.

Волк мчал к лагерю, к шатрам. Загрызть пару-другую предводителей перед смертью – вот новая цель. До архимандрита и князей вряд ли пропустят. Личная гвардия встанет строем с пиками и копьями наперевес, порубят, поколют на расстоянии. Раны быстро зарастают, но, если скопом навалятся – несдобровать.

Дорогу к лагерю преградила одинокая фигура. Волха невольно пробрала дрожь, когда ощутил исходящую от неё мощь, почуял ауры силы и непоколебимой уверенности, стойкости, воли. Эти причудливые переплетения ощущений впервые за сотни лет войн и сражений пробежались мурашками по телу. И эта фигура была не здоровым, крепким, плечистым воином в доспехах, а тонкой, хрупкой на вид женщиной с длинными иссиня-чёрными волосами, свободно спадающими до поясницы. Только не трепал их поднимающийся ветер. Зато дух перед этой женщиной трепетал, как у верного пса перед хозяином.

– Ты не пройдёшь в лагерь. Здесь заканчивается твоя дорога, рекомый Волхом. Ибо всё старое должно уйти.

Волх поднялся с четверенек человеком. Коротко бросил:

– Уйти добровольно, не в муках, иначе и новое вскоре уйдёт вслед за ним. Как имя твоё?

– Что тебе моё имя? Ты хочешь умереть с ним на устах?

– У достойных противников просят имя. Я чую твою мощь и свою гибель. Позволь же узнать напоследок. То – моё право!

– Что ж… моё имя Лилит.

– Лилит… – протянул Волх, пробуждая в себе далёкие воспоминания. – Ты мать моего отца и учителя. Какая насмешка богов – пасть от руки своей бабки. Об одном прошу – дай умереть, как воину.

Лилит безразлично пожала плечами. Богов никогда не слушала и до их фатума дела столько же, сколько до слов перевёртыша, сотню лет сдерживающего натиск креста на восток.

Зрачки Волха расширились. Стоящая в неподвижности женщина вдруг оказалась рядом, и её тонкая, на вид слабая рука пробила пластины мышц, рёбра и проникла в грудную клетку. Через мгновение витязь видел в её руке своё сердце. Большой, мощное, трепещущие.

Лилит протянула сердце. Волх едва заметно покачал головой. Тут же дева приблизилась, поцеловал в лоб и обронила тихо:

– Дела твои велики, внук. И выбор мой был тяжёлым.

За прощальным поцелуем пришла тьма.

Дева отстранилась, тело Волха упало. Лилит перевернула его на спину и положила сердце в руки, скрещённые на груди.

– Ты слишком долго был воином, чтобы понять… Но тризну я тебе справлю!

В следующее мгновение тело объяло пламенем. Обнажённая кожа загорелась как тряпки, плоть и кости захрустели, как хворост. Не прошло и минуты, как на дороге остался лишь пепел. Его подхватило ветром и понесло в траву, через леса и дальше в море. Волх растворился среди острова, обречённый на забвение в веках.

Лилит прошла к воротам, вошла в крепость. Последние защитники Арконы падали под топорами захватчиков, скидывали со стен тех воинов, которые ещё держали в руках луки. Неистов был гнев захватчиков, изобретателен до мук. Пока кровь кипела и не остыл азарт битвы, пытали и расчленяли людей тут же.

Город запылал, предаваясь огню и разрушениям. Лишь в незыблемости стоял храм Световита, объятый сиянием. Солдаты, превратившиеся в мародёров, корчились в судорогах, едва касались белого пламени. Муки их смертей были ужасны.

Лилит приблизилась к храму. Коснувшись белого огня, обронила:

– Сравни свои силы и его. В кого больше верят? Твоё время прошло, умирающий бог.

Белое пламя поблёкло, качнувшись маревом, распалось, рассыпалось. Лилит коснулась врат. И их вырвало с такой мощью, словно десятки таранов ударили одновременно с той стороны.

Но храм был пуст.

Четыре волхва, уцелевшие люди и четырёхликая фигура Световита надолго притаились в Срединных горах, освещая нерушимый ковчег света.

И каждый из них знал, сакральному Уралу быть неприступным.

* * *

Сёма открыл глаза. В них стояли слёзы. Пряча лицо от Маши, зарылся лицом в подушку, приходя в себя. В груди кипело, в голове вертелось много вопросов, дух метался в смежных чувствах, а душу словно хорошенько встряхнули. Всё это предстояло собрать в единое целое и немедленно.

«Срединные горы, Урал, средоточие мира… неужто там спит Световит»? – подумал Сёма, когда рука Маши коснулась плеча.

– Вставай, милый.

Сёма подавил в себе слёзы и заставил себя улыбнуться. Получилось криво и неестественно. С таким лицом к любимой лучше не поворачиваться – свадьба всё-таки. Подумает ни весть что. Расстроится.

Укутавшись с головой в покрывало, подскочил как можно нелепее и попрыгал в душ, делая вид, что дурачится.

Маша стёрла со щеки слезу, ощущая его милостью такое, что никак не могла объяснить словами даже приблизительно. Печаль, грусть и тоска проникли в неё через него. Но эти чувства светлые, и словно очищающие.

Рысь появился в комнате весёлый, пышущий задором и энергией. С ходу оценил обстановку, звонкий голос стеганул, заставив невольно распрямить плечи:

– Так, и чего это суженная в слезах? А жених где? Ушёл? А-а, моется.

– Откуда эти странные ощущения, – убито проговорила Мария, ощущая всё то, что и Сёма за секунды до пробуждения.

Она увидела всё отрывками, слайдами, но почти все целостные картины из его «сна».

– Маша, ну чего ты ревёшь?

– Я не реву. Я всё видела. Я чувствовала, как он… – протянула она, прекрасно понимая, что со стороны всё это звучит довольно глупо.

– Видела? Ощущала? – Рысь присел на край кровати, обнимая за плечи. – Машуня, да ты мощная берегиня. Ещё и ритуала не было, а вы уже живёте одной душой.

Чернявая посмотрела в светящиеся глаза Рыси. Он говорил бодро, весело, но не шутил. Непроизвольно погладила живот, от души улыбнувшись.

– Ну, уже не совсем одной душой. Скорее… тройной.

– Триединой, – мягко улыбнулся Рысь и пошёл в ванную подгонять помятого морально и физически блондина.

Свадьба всё-таки. Не стоило «Скорпиону» лютовать с тренировками вчера. После ритуала станут гораздо ближе друг к другу, как после обряда венчания, помимо письменных и устных договорённостей появятся ещё и духовные обязательства – беречь, любить и развивать друг друга.

Последнее мало кто понимает.

– А-а-а! Только не настолько холодная! – донеслось умоляюще из душа. – Просыпаться надо естественно!

Маша хихикнула и прислушалась. На душе посветлело. Вернулась уверенность в том, что всё будет хорошо. Потому что всё – верно.

– Нет, нет! Только не болевые точки! – доносилось из душа. – А-а-а! Лучше кофе-е-е!

Не то, чтобы блондин боялся боли или не умел её терпеть, но воздействие такого рода, что и приятно, когда силой делятся, и больно, потому что за всё надо платить по закону сохраняющихся энергий.

– Сосредоточься! – рекомендовал Рысь.

– Я просто хочу помыться! У тебя что, инквизиторы были в роду?

– Сейчас покажу тебя инквизиторов!

– А-а-а! Понял!

– Что ты понял?

– Что у вас это семейное!

– Тогда добро пожаловать в семью!