Глава 4: Первый сеанс

Последний звонок ещё долго звенел в ушах Себастьяна, не достигая сознания. Он просидел весь оставшийся день в состоянии отстранённой оцепенелости, механически записывая лекции, но не слыша ни слова. Слова фрау Хубер, появление Юлиана и Зофии, прикосновение Ноэми — все это смешалось в голове в один сплошной, оглушительный гул. Ему нужно было куда-то сбежать. К примеру, сбежать в единственное место, где он мог спрятаться, — в пустую художественную мастерскую после уроков.

Он шёл по пустынным коридорам, прижимая к груди папку с пустыми листами, и его шаги гулко отдавались под высокими сводчатыми потолками. Школа, полная днём шума и суеты, теперь напоминала гигантскую гробницу. И он был её единственным обитателем.

Мастерская находилась в самом конце коридора на третьем этаже. Он зашёл внутрь, щёлкнул выключателем, и под потолком зажглись несколько люминесцентных ламп, их холодный свет выхватывал из полумрака знакомые очертания: ряды мольбертов, гипсовые слепки, стеллажи с гипсами, столы, заляпанные краской. Пахло скипидаром, масляной краской и пылью. Когда-то этот запах был для него самым желанным в мире, но сейчас он вызывал лишь тошнотворную тревогу.

Он прошёл к своему привычному месту в самом углу, у окна, выходящего на внутренний двор — здесь его никто не найдёт и не увидит. Он поставил папку на табурет, откинул крышку и уставился на верхний, идеально чистый лист ватмана. Задание то же — «Этюд натуры. Передача объема и фактуры». На столе перед ним лежало принесенное из дома проклятое яблоко, точь-в-в-точь такое же, как вчера. Оно казалось ему теперь не безобидным фруктом, а насмешливым, зловещим символом его собственной беспомощности.

— Да просто начни ты уже, — снова зашептал внутренний голос, но теперь он звучал не обнадеживающе, а как будто издевательски.

Он взял карандаш. Рука снова была чужой, деревянной. Он попытался сделать то, что делал всегда в моменты кризиса, — начать с построения: лёгкие, почти невидимые линии, очерчивающие основные геометрические формы. Но сегодня даже они не слушались. Линии выходили кривыми, дрожащими. Он стирал их ластиком, снова проводил, стирал снова, всё более яростно, пока бумага в том месте не начала протираться, становясь шершавой и ворсистой.

— Нет. Нет. Нет.

Знакомый холодок пополз от кончиков пальцев к запястьям. Дыхание стало сбиваться. Он зажмурился, пытаясь отогнать накатывающую панику. Он видел перед собой не яблоко, а насмешливые лица Юлиана и Зофии. Слышал голос фрау Хубер: «Я вижу в тебе страх». Чувствовал на своей коже прикосновение Ноэми — то самое, что всего несколько часов назад согревало, а сейчас, в контексте его провала, жгло как укор.

— Дуэль... а ты даже шпаги не достал...

Он судорожно рванулся к своему рюкзаку, пытаясь найти бутылку с водой, но руки дрожали так сильно, что он уронил её. Пластиковая бутылка с грохотом покатилась по бетонному полу, оставляя за собой мокрый след. Это была последняя капля, обрушившая и так уже шаткую дамбу.

Паника накрыла его с головой, быстрее и яростнее, чем вчера. Воздух вырвался из лёгких. Сердце забилось быстро, сбиваясь, как барабан в темноте. Комната поплыла. Он успел ухватиться за край стола, но тот рухнул вместе с ним. Карандаши рассыпались, как стая испуганных птиц. Он стоял на коленях, задыхаясь, и единственное, что слышал — это свой собственный сбой, превращённый в ритм.

И в этот самый момент, когда ему казалось, что темнота на краю зрения вот-вот поглотит его полностью, он услышал тихий скрип открывающейся двери.

Он не видел, кто вошел, лишь слышал осторожные, лёгкие шаги, приближающиеся к нему. Он зажмурился ещё сильнее, обхватив голову локтями и желая лишь одного — исчезнуть, раствориться. Чтобы этот человек, кто бы он ни был, просто ушёл и оставил его умирать от стыда в одиночестве.

Но шаги остановились прямо рядом с ним. И тогда он почувствовал... тепло. Чьё-то присутствие, опустившееся на корточки рядом.

Он рискнул приоткрыть солёные от слёз глаза. Мир был расплывчатым, но её он не узнать не мог — Ноэми. Она сидела на полу рядом с ним, среди разбросанных карандашей и упавшего мольберта. Её лицо было серьезным и спокойным: ни тени испуга, ни паники, ни жалости — лишь безмолвное понимание.

Она не проронила ни слова. Не задавала глупых вопросов вроде «Ты в порядке?». Не пыталась его поднять. Она просто смотрела на него, давая ему время, позволяя ему просто побыть в этом состоянии. Затем Ноэми потянулась к нему рукой, но он судорожно оттолкнул её и она с глухим стуком ударилась затылком о парту сзади. Зачем она пришла? Посмеяться над ним?

Потом, медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, она протянула руку. Но не чтобы дотронуться до его плеча или головы. Она взяла его руку — его холодную, дрожащую, влажную от пота руку — и мягко, но уверенно прижала её к своей груди, к тому месту, где под тонкой тканью платья билось её сердце.

Себастьян замер, потрясённый этим до глубины души. Он почувствовал под своими пальцами плотную ткань платья, а под ней — ритмичные, уверенные удары. Но если бы он прислушался чуть внимательнее, то заметил бы: этот ритм иногда сбивался, будто сердце делало крохотную, едва ощутимую паузу — и только потом находило верный такт. Ноэми, кажется, знала об этом: на секунду её ресницы дрогнули, но она лишь глубже вдохнула и мягко выровняла дыхание. Тук-тук. Тук-тук. Не такое бешеное, как его собственное, а ровное, спокойное, жизнеутверждающее.

— Дыши со мной, Себастьян, — сказала она тихо, и её голос был таким же ровным и спокойным, как биение её сердца. — Вот так. Посмотри на меня.

Он поднял на неё глаза, всё ещё не в силах вымолвить ни слова.

— Четыре секунды вдох, — она медленно, демонстративно вдохнула, и её грудь под его ладонью плавно поднялась. — Задержка на две секунды. И шесть секунд — выдох. Она так же медленно выдохнула.

Он попытался повторить, но у него получился лишь судорожный, рваный вздох.

— Ничего, — успокоила она его. — Попробуй ещё раз. Просто сосредоточься на моём дыхании. На моем сердце. Чувствуешь? Оно никуда не торопится, и твоё — тоже не должно.

Она продолжала держать его руку у своей груди, и это прикосновение было для него спасительным светом в бушующем шторме паники. Он чувствовал ритм её сердца, её дыхание, и постепенно, очень медленно, его собственное тело начало подстраиваться под этот ритм. Дыхание выравнивалось. Бешеный стук в висках начал отступать. Дрожь в руках понемногу стихала. Он просто сидел на полу, на коленях, прижав ладонь к её груди, и дышал, глядя ей в глаза. В её больших, карих глазах не было ни страха, ни брезгливости, ни даже простой жалости. В них было понимание и принятие. Принятие его паники, его слабости, его падения. Принятие его такого, какой он есть.

Так они просидели несколько минут, может, пять, а может, десять — время потеряло всякий смысл. В мире существовали только они двое, холодный бетонный пол под коленями, разбросанные карандаши и этот ровный, спасительный ритм её сердца.

Когда дыхание Себастьяна окончательно выровнялось, а слёзы высохли на щеках, он внезапно осознал, что касается молодой девушки в деликатной месте и судорожно попытался отдёрнуть руку, сгорая от стыда. Но она мягко удержала её.

— Всё хорошо, — сказала она. — Всё в порядке. Просто посиди ещё.

Он сдался, позволив своей руке остаться на месте. Теперь он чувствовал не только биение сердца, но и тепло её кожи, сквозь ткань платья. Это тепло, казалось, проникало прямо в него, размораживая ту ледяную глыбу, что сковывала его изнутри.

— Как... как ты меня нашла? — наконец прошептал он, и его голос был хриплым от напряжения.

Она чуть улыбнулась уголками губ.

— Я видела, как ты сбежал из атриума. И подумала... что тебе может понадобиться компания. Не самая веселая, — она кивнула на окружающий их хаос, — но всё же.

— Ты... ты не испугалась? — он не мог в это поверить.

— Чего? — она удивлённо подняла брови. — Того, что кому-то плохо? Нет. Это нормально — иногда чувствовать себя плохо. Просто... нормально.

Для него это было откровением. В его мире, мире отца-архитектора и матери-художницы, плохо чувствовать себя было непозволительной слабостью. Надо было держать лицо и контролировать себя. Быть идеальным. А если не можешь — проваливай, ты никому не нужен.

А эта девочка, эта француженка с испачканными в меле руками, сидела с ним на грязном полу и говорила, что это «нормально». Он видел, что её воротничок слегка окрасился красным от крови из ушиба, но она не обращала на это внимания.

Он опустил голову, снова чувствуя прилив жгучего стыда, но на этот раз — другого. Не за свою панику, а за то, что позволил ей это видеть. И за то, что причинил ей боль.

— Извини, что ты... это видела и… за это тоже...

Она покачала головой.

— Не извиняйся. Лучше скажи, что это было?

Он молчал, глядя на свои колени.

— Не хочешь — не надо, — быстро сказала она. — Просто... если назвать демона по имени, он иногда становится меньше.

Он глубоко вздохнул, все ещё чувствуя под ладонью её спокойное сердцебиение.

— Паническая атака, я думаю — выдавил он наконец. Это был первый раз, когда он произнес это вслух кому-то другому. — Они... они бывают. Когда я пытаюсь... ну, рисовать.

Она кивнула, как будто он сказал что-то совершенно обыденное, вроде «у меня иногда болит голова».

— Понятно, — сказала она просто. Потом её взгляд упал на упавшее яблоко, катившееся по полу. — Из-за него?

Он кивнул.

— Странный враг, — заметила она без тени насмешки. — Круглый и какой-то беззащитный.

Он невольно хмыкнул. Это прозвучало так абсурдно и в то же время так точно.

— Знаешь, что мне помогает, когда я боюсь? — спросила она.

— Что?

— Я представляю, что мой страх — это не монстр, а просто... шарик. Маленький, цветной шарик. Я смотрю на него, а потом мысленно... отпускаю. И он улетает, — она посмотрела на яблоко. — Может, и твой страх перед этим яблоком — он тоже как шарик? Только застрял.

Он смотрел на неё, и постепенно до него начало доходить, что происходит. Она не лечила его словами и не давала советов из учебника по психологии. Она лечила его своим присутствием, своим спокойствием и своим... сердцебиением. Через тактильный контакт, которого он так избегал, она доносила до него то, что нельзя было выразить словами: «Ты не один. Я с тобой. И это пройдёт».

Он медленно убрал руку. Ему было неловко, но уже не так мучительно.

— Спасибо, — тихо сказал он, обращаясь к своим шнуркам.

— Не за что, — она легко поднялась на ноги и протянула ему руку, чтобы помочь подняться. На этот раз он, после секундного колебания, принял её помощь. Его ноги всё ещё были ватными, но он смог устоять. — Всегда рада посидеть с кем-нибудь на полу. Особенно в такой интересной компании.

Она окинула взглядом разгром. Он сгорбился, снова чувствуя себя уязвимым и голым.

— Ты... ты ведь не расскажешь никому, правда?

Она посмотрела на него с таким искренним удивлением, что ему стало стыдно за свой вопрос.

— Конечно, нет. Это же твоё. Твоё... яблоко, — она снова улыбнулась своей солнечной улыбкой.

Она помогла ему поднять мольберт, собрать карандаши. Они молча работали рядом. И в этой тишине не было неловкости. Было странное, новое для него чувство — товарищества и разделённой уязвимости.

Когда порядок был более-менее восстановлен, она взглянула на часы. Она на мгновение замерла, опершись рукой о край парты, будто проверяя равновесие. На щеке вспыхнул румянец, слишком резкий для обычной усталости.

— Всё хорошо, — сказала она тихо, чуть запоздало, словно отвечая на незаданный вопрос. И улыбнулась — так, что сомнения растворились. — Мне пора. У меня репетиция в школьном хоре, — она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Себастьян?

— Да? — он смотрел на неё, все ещё не веря, что все это произошло наяву.

— В следующий раз, когда почувствуешь, что подступает... этот шарик... попробуй найти кого-нибудь. Не обязательно меня. Но... кого-нибудь. Сидеть с этим одному — очень скучно и очень тяжело.

И она ушла, оставив его одного в мастерской, но на этот раз одиночество было другим: оно не было пустым и давящим. Оно было... наполненным. Наполненным эхом её спокойного голоса, памятью о ритме её сердца и странным, упрямым ощущением, что, возможно, он не так уж и одинок в своей битве с демонами. И что его самое страшное оружие — изоляция — может быть, не такое уж и эффективное. Возможно, есть другой путь. Страшный, незнакомый, связанный с доверием и уязвимостью. Но всё же путь, а не тупик.

Он подошёл к столу, где лежало яблоко. Оно всё так же насмешливо поблескивало под люминесцентными лампами. Но теперь, глядя на него, Себастьян не чувствовал прежнего ужаса. Была тревога, да. Но также и... любопытство. Словно кто-то дал ему ключ от двери, которую он считал наглухо запертой. И теперь он боялся и хотел одновременно попробовать — а не крутанётся ли этот ключ в замке.