Глава 5: Натюрморт с молчанием

Путь домой был для Себастьяна долгим и мучительным. Он шёл не торопясь, по набережной Зальцаха, надеясь, что прохладный вечерний воздух и вид спокойной, тёмной воды смогут смыть с него следы сегодняшнего дня. Но внутри всё ещё бушевал хаос. Призраки атриума — насмешливый Юлиан, молчаливая Зофия — смешивались с воспоминанием о падении на пол в мастерской, о собственном унизительном страхе, и над всем этим парил образ Ноэми, её рука, прижимающая его ладонь к груди, её спокойный голос: «Дыши со мной».

Он чувствовал себя обнажённым перед миром. Всё, что раньше защищало его — контроль, холод, тишина — исчезло. Но её прикосновение… Оно было другим. Живым. Слишком настоящим, чтобы его можно было забыть.

Он остановился у парапета, глядя на отражения фонарей в воде. Они дрожали и расползались, как его собственное «я». А кто он собственно теперь? Бывший вундеркинд? Просто парень с паническими атаками? Может тот, кого спасают на полу странные французские девчонки? Он не знал. Опора, на которой он выстраивал свою жизнь последние три года — опора отстранённости, контроля, изоляции — дала растущую трещину. И он боялся, что стоит ему сделать неверный шаг, как всё рухнет.

Он дошёл до своего дома — солидного, но не вычурного здания в одном из спокойных районов, купленного отцом еще в те времена, когда семья казалась нерушимой. Фридрих Фогель ценил надежность, и дом отражал его характер — прочный, функциональный, лишённый декоративных излишеств. Себастьян провел ключом по замку, звук показался ему неестественно громким в вечерней тишине.

В прихожей пахло воском для паркета и чем-то готовящимся на кухне. Пахло... обыденностью. Той самой, которую он сейчас чувствовал себя не в силах вынести.

— Ты опоздал на семнадцать минут.

Голос отца донёсся из гостиной. Он сидел в своем кресле у камина (камин никогда не топили, это было чисто декоративным элементом, «архитектурной точкой фокуса», как говорил отец) и читал свежий номер архитектурного журнала. Он не поднял глаз на сына, когда тот вошёл.

— Занятия затянулись, — буркнул Себастьян, снимая обувь и ставя ее в идеально выстроенный ряд согласно общему порядку.

— Ужин через десять минут. Иди мой руки.

Себастьян прошёл в свою комнату, бросил рюкзак на кровать и замер посредине. Его взгляд упал на запертый чулан. Там, за этой дверью, жили его призраки: свёрнутые холсты, работы «робота», как он их называл. Идеальные, бездушные, за которые его презирала мать. Он не открывал эту дверь больше года.

Он повернулся и почти наткнулся на этажерку с книгами. Его взгляд упал на старую семейную фотографию в серебряной рамке. Ему на ней было лет семь. Он стоит между отцом и матерью на террасе кафе «Томазелли». Отец смотрит прямо в камеру, его рука тяжело лежит на плече сына. Мать смотрит куда-то в сторону, в пространство, её улыбка немного отстраненная, как будто она уже мысленно рисует что-то там, за рамками кадра. Он, маленький Себастьян, зажат между ними, и на его лице — не детская радость, а какая-то напряжённая серьёзность, словно он уже тогда понимал, что является полем битвы для этих двух сильных, таких разных людей.

«Ты стал роботом, копиистом! Я хотела вырастить творца!» — её последние слова перед уходом прозвучали в его голове с такой ясностью, будто она стояла здесь, в комнате.

Он резко отвернулся от фотографии и пошёл мыть руки. Он тёр их под струей горячей воды долго и тщательно, как будто пытаясь смыть не только уличную грязь, но и память о сегодняшнем дне, о прикосновении Ноэми и о своей слабости.

Стол в столовой был накрыт с обычной, почти педантичной аккуратностью: скатерть безупречно белая, столовые приборы выстроены по ранжиру, салфетки сложены строгими треугольниками. Ничего лишнего. Фридрих Фогель уже сидел во главе стола. Он отложил в сторону журнал и ждал.

Себастьян молча сел напротив. Они с отцом были похожи — оба высокие, темноволосые, с одинаково прямыми спинами и сдержанными лицами. Но если лицо отца было маской спокойствия и уверенности, то его собственная маска… Он и сам не знал, что она теперь такое.

Из кухни вышла экономка, Марта, и поставила на стол супницу с дымящимся супом. Она молча кивнула им обоим и удалилась — в доме Фогелей было принято ужинать без посторонних.

Обед начался в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о фарфор. Суп был вкусным, как всегда. Но Себастьян ел механически, почти не чувствуя вкуса. Он чувствовал на себе взгляд отца. Взгляд, который, казалось, ничего не выражал, но при этом видел всё.

— Как школа? — наконец спросил Фридрих, откладывая ложку. Его вопрос прозвучал как обязательный ритуал, лишенный настоящего интереса.

—Нормально, — буркнул Себастьян, глядя в свою тарелку.

— Преподаватели ничего не говорили? О твоих... ну, успехах?

Себастьян почувствовал, как сжимается желудок. «Успехах». Каких успехах? В умении падать на пол в панике как бревно?

— Нет. Ничего особенного.

Наступила пауза. Фридрих взял со стола кусок хлеба, аккуратно разломил его пополам.

— Фрау Хубер звонила сегодня днем, — сказал он ровным голосом.

Себастьян замер с ложкой на полпути ко рту. Она задрожала и он медленно поставил ее на тарелку.

— Она... что она сказала? — голос его предательски дрогнул.

— Что ты не сдаешь работы. Что у тебя... трудности, — Фридрих произнес слово «трудности» так, будто это было какое-то техническое препятствие на стройплощадке, которое нужно преодолеть с помощью правильных расчетов. — Она также упомянула о предстоящем конкурсе. Считает, что тебе стоит поучаствовать.

Себастьян молчал, глядя на золотистую жирную пленку, покрывшую его суп. Ему снова стало душно. Комната начала медленно плыть.

— И что ты на это скажешь? — голос отца был по-прежнему спокоен.

— Я... я не буду участвовать, — прошептал Себастьян.

— Почему?

Потому что я сломаюсь?

Потому что все увидят, что я пустышка?

Потому что я боюсь?

— Я не могу, — сказал он вместо этого, и даже для него это прозвучало по-детски.

Фридрих откинулся на спинку стула, сложив руки на столе. Его пальцы — длинные, сильные, пальцы человека, который чертит планы зданий, — были сцеплены так плотно, что костяшки побелели.

— Себастьян, — он произнес его имя с нехарактерной для него тяжестью. — Ты обладаешь даром, талантом. Это налагает определённую... ответственность. Перед собой и перед… — он не договорил, но Себастьян знал — он хотел сказать «перед матерью». Но не посмел. — Бросать такое — непозволительная роскошь. Это всё равно что построить идеальный каркас здания и отказаться возводить стены.

— Может, это здание никому не нужно! — Себастьян не успел остановить себя, и его голос прозвучал громко и резко в тихой столовой. Он потёр виски, зажмурившись.

Фридрих смотрел на него, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то живое — не гнев, а скорее усталое недоумение.

— Нужно или не нужно... это решает архитектор. А не... пустое пространство вокруг, — сказал он наконец. Это была его характерная попытка философствовать, неуклюжая и тяжеловесная.

Себастьян снова опустил глаза. Спорить было бесполезно: они говорили на разных языках. Отец говорил на языке конструкций, планов, расчётов. Он — на языке хаоса, страха и боли, которую не мог выразить.

Они доели суп в гнетущем молчании. Марта зашла, убрала тарелки и принесла основное блюдо — запечённую курицу с овощами. Всё было идеально приготовлено и красиво разложено. И абсолютно безвкусно для Себастьяна в его нынешнем состоянии.

— Я купил тебе новые материалы, — внезапно сказал Фридрих, разрезая курицу. — Карандаши Koh-i-Noor, полный набор. И бумагу — ту, итальянскую, которую ты раньше любил. Она в твоей комнате.

Это была его форма заботы. Его способ сказать «я тебя поддерживаю». Не словами, не объятиями, не разговором по душам, а покупкой дорогих, качественных материалов. Так было проще и безопаснее для них обоих.

— Спасибо, — пробормотал Себастьян. В горле снова встал ком. От этих карандашей, от этой бумаги, и от этих ожиданий ему хотелось бессильно кричать.

Они доели ужин, не обменявшись больше ни словом. Когда Марта принесла десерт — яблочный штрудель, — Себастьян только покачал головой.

— Я не голоден. Можно я пойду?

Фридрих кивнул, не глядя на него.

— Уроки сделаны?

— Да.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Себастьян поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Он прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь снова пробирается в его тело. На столе, рядом с его старыми, еще не распакованными наборами, лежала новая, блестящая упаковка карандашей и пачка дорогой, кремовой бумаги.

Он подошёл к столу и провёл рукой по гладкой поверхности бумаги. Она была идеальной, готовой принять любой его штрих. И от одной этой мысли его бросило в холодный пот.

Он снова посмотрел на ту самую фотографию: на лицо матери и на её ускользающую улыбку. «Ты стал роботом». А отец... отец пытался помочь ему стать лучшим роботом. Более совершенным и с лучшими материалами.

А кто он сам? Чего он хотел?

Раньше он знал ответ — хотел рисовать. Просто потому, что это было так же естественно, как дышать. Потом он захотел, чтобы его хвалили. Потом — чтобы его любили. А теперь... теперь он просто хотел, чтобы всё это закончилось. Чтобы его оставили в покое и он мог ничего не хотеть.

Но сегодня, в мастерской, на полу... он снова что-то почувствовал. Что-то кроме страха и пустоты. Тепло, связь и понимание. И это было так же страшно, как и всё остальное. Потому что это требовало от него чего-то нового. Не перфекционизма и не контроля, а доверия и уязвимости.

Он подошёл к окну и распахнул его, впуская внутрь холодный ночной воздух. Где-то там была она, Ноэми — девушка, которая не боялась сидеть на грязном полу с чужими демонами. Девушка, которая рисовала на асфальте цветные города и говорила, что бояться — это нормально.