Конь с отломанной ногой

Ниже падать было некуда – ниже могла быть только студёная могила.

Вроде еще ночь, а вроде уже утро. На северо-востоке выползает из багряных и косматых, как дым облаков, медное солнце. Облака как всполошились, обнаружив пропажу, мятущей грядой пытаются если не спрятать, то хоть заслонить собой светило, в час рождения нового дня принизить значимость света, да разве что сравнимо с силой небесной?

За магазином, где штабеля ящиков в землю вросли, где воздух пропах селедкой, где посуды битой кучи от самой октябрьской революции, где мух тучи, в этот час спят, спинами прижавшись друг к дружке, два парня. Не станем их будить, мухи их разбудят или солнце.

Напротив магазина, в доме Бабкиных, а точнее в закутке для коз, спит бывший колхозный инженер Иван Дмитриевич Хворостов. Его тоже тревожить не надо. Мужик серьезный, насмешек не любит. Спит и пускай спит, проспится – человеком будет. Лучше подсмотрим, что делается в избе у Бабкиных.

Тетка Полина, сестра Тонькиной матери, привезла нового мужа – пузатенького полковника. Полина жгучая брюнетка с довольно таки большими для женщины усами, глазами необыкновенной красоты и мягкости. Подводит нос, несколько сдвинутый в сторону. У всех Бабкиных такие носы, родовое отличие. В эту минуту Полина и полковник предаются любовным утехам. Полина нарочно набила перину соломой – «как раньше, чтоб кололось!», вечером сбегала на реку и выкупалась, сейчас… одним словом разгорелась и не позавидуешь полковнику. Тоньке двадцать лет. Она не может заснуть, даже прикрывшись подушкой, слышит возню и пыхтение в горнице; смятенная, она не понимала себя в эти минуты. То ей хотелось, чтоб в горнице перестали сопеть и возиться, то чтобы никогда не кончалась возня. Она догадывается, что может вытворять темпераментная тетка.

Целые дни Полина ходит полуголая по деревне. Я, говорит бабам, до того дожила в прокопченном череповецком переулке, до того поздними вечерами до обмирала, пробираясь домой, что на родной сторонушке каждой травинке рада, каждой пчелке жужжащей, каждому деревцу готова поклониться. Реку бы до дна выпила, в лес зайду – нет сил с лесом расстаться, жаворонка заслушаюсь – слезы бегут, бегут, нет им удержу, и годам моим тоже… Полковник тот постоянно с карабином. Народ в деревне духом воспрянул, защиту армии чувствует. Надыбал где-то худой газовый баллон, намалевал на нем рожу свирепую, и знай палит с разного расстояния. Какая дневная норма выпущенных пуль неизвестно, только ребятишки после очередной стрельбы баллон поднимают по очереди и удивляются: «Ух ты! До чего тяжелый. На полкило прибыло». Они мечтают когда нибудь выпотрошить баллон. Пробуют проволочкой пули смятые доставать, не получается.

Бывший колхозный инженер Иван Дмитриевич лежал в закутке у Бабкиных на прелом, мышами пахнущем сене. Бабка Анна лет пять не держит коз, а сено хранит так, на всякий случай. Сколько поговорила зятю да дочери – заведите корову, что вы нищими живёте, нет, не соглашаются себе хлопоты наживать. «Тонька, ты ведь молодая, ты-то…» «Да ну тебя с твоей коровой!» – отрезала внучка. Когда-то в детстве Иван Дмитриевич любил с братьями забираться на клеть с сеном, в сене устроить свою норку – домик и переговариваться с братьями, попрятавшимися в такие же норки. Они мечтали о многом. «Найти бы кусок золота, такой большой – большой, мы бы купили самолет и улетели». Куда лететь было неважно, лишь бы подальше от колхоза, подальше от сердитого бригадира, злого председателя, пьяного отца. Какое оно было золото и как выглядело, ни он, ни братья не знали, но представляли себе тяжелый камень, похожий на ледяную сосульку красного цвета. Мальчишеские мечты! Он стащил у бабки решето, три дня сбратьями от темна до темна промывали в ручье камешки, жаром своих желаний готовы были выкопать золотой самородок из толщи земной, увы, золотая жила залегала где-то в другом месте. За решето был порот. Другой бы отступился, только не Ванюшка Хворостов. Он был изворотлив и упрям. Раз нет золота, то должны быть камни самоцветы. Наотбирает сумку всяких камешков, бежит к учительнице химии. Та пророчила ему ученую степень – за уши не оттянуть от познания наук. Когда что было. Сейчас он лежит в козьем закутке, вроде спит, вроде засыпает, а в голове одна мысль: надо бы найти опохмелиться, опохмелиться и… захмелиться. Причина уважительная, на деревне не осудят: гости наехали, у Полины нового мужа «обмыть» следует? Конечно, чтоб прилип к Полине покрепче. Бабка Анна открыла для него окованный железом сундук и омоложенную слезой душу. Во-первых, Иван Дмитриевич утер нос бабкиному зятю, – сколько поговорила, что печь «пошла», зять ни тпру, ни ну, – подвел под печь подпорки – теперь до «отстою», то есть до смерти бабки Анны не упаде, а там – «как они хотят». Во-вторых, опрокинув с устатку несколько стопочек водки, посулил бабке как минимум лет десять бегать за рыжиками. Рыжики были отменными! Бабка Анна угощала его на кухне одного, ну их, махнула рукой на всю родню, навезли колбасы да палтуса. Правда, потом он пожалел, что отвалил старой карге аж десять лет, по тем нудным проповедям, которые пошли за рыжиками, хватило бы и трех лет. «Матушкин срок переживу… не загадывала, однако, – смущенно бормотала старуха и вдруг расхохоталась. – Тебе бы, Христов человек, попом робить. Самое первое, себя бы унял. Не руководитель ты. Рукой водителю на одну щеку плюнули, он другую подставляет. И молчит. Знает, не знает – молчит. Преж из тебя кулак бы крепкий вышел, не бережешь ты себя, Христов человек. – Бабка рассыпалась в смехе. – Народ молчание почитается за большой ум. Из себя ты завидный, лицом приятный, ум, правда, порастерял с этой выпивкой, а так, варяга. Слеза да утирка – худая кормилка».

«Варяга, – хмыкнул про себя Иван Дмитриевич. – Раскосо сказала, а точно: кому-то почёт, кому-то слава, мне одни мытарства. А отчего? От дурости своей, от упрямства ослиного…» Иван Дмитриевич причислял себя к категории инженеров, не вписавшихся в ельцинскую карусель. Мытарств он принял много, этого не отберешь. Увидел в кабине пьяного шофера, бежит как на пожар, кто-то сидящий внутри его как подогревает, как заставляет бежать, материться, шофера из кабины выдернуть, ключи отобрать, заартачится пьяный – и напинать. Его считали дураком, но дураком особенным: случись у вчерашнего, им обиженного тракториста поломка, запчасть найдет хоть на дне морском, и починить поможет. Сам в грязи, одни зубы сверкают из-под трактора, тракториста понукает. Он был рубаха-парень, язык-бритва, рабочая кость. Вот как на такого инженера обижаться? Приказывал весело, материл с любовью, наказывал для виду. Его любили до Перестройки, а как начались «реформы», Старые механизаторы молчком да смешком, молодежь в задир лезет, унтером Пришибеевым звать стала. Стал колхоз распадаться, признали в верхах сельское хозяйство черной дырой; как Иван Дмитриевич мужиков совестил, как звал дружнее сплотиться. А рядом, в своем гараже, ленивенький в прошлом шофер по фамилии Додик открыл свою «фирму» по ремонту электродвигателей. Иван Дмитриевич поверить не мог своим глазам: тащит колхозное добро, подлатал и продаёт на сторону, а то и снова родному колхозу в лице инженера эти электродвигатели! И Додик, оказывается, прав, он не переступает закон, он собирает сгоревшие электродвигатели, а вот инженер не прав, его лечить надо от бешенства. Райком партии ликвидировался, этакое здание громадину каменную отдали под музыкальную школу. Где правду искать? Как-то спросил у главы районного самоуправления, что же такое в державе творится? Районный князь молодой, но прыткий: «Всё! Хватит миллионов загубленных жизней, от коммунистов отобрали штурвал. И забудьте вы, Иван Дмитриевич, большевицкие замашки, и слово бандитское разинское «товар ищи» забудьте, идет приватизация. Хоть и учили нас в институтах вроде прилежно, а по мне, окончил мы церковно-приходскую школу с отметкой «уд», господин Хворостов». Этого не мог стерпеть Иван Дмитриевич. Снёс в контору заявление и ушел на вольные хлеба. К черту! Он и дня не будет отравлять себе нервына этой слепой и обманчивой земле.

Он рубил дрова одиноким старухам, чинил валенки, вязал корзины, драл по договору с кооперацией ивовое корье. Первые два года над ним подсмеивались. За два года лицо жены менялось несколько раз, отразило все человеческие чувства: от нежной любви до яростной злобы, от отчаяния до надежды. Та же бабка Анна в магазине уколола жену Ивана Дмитриевича: «Хорошо починил катаньки, не зря училио сьмнадцать годиков». Почему-то народ очень ждал развала «проклятого колхоза», все жаждали видеть его агонию, ощутить себя свободными, а такие как Иван Дмитриевич намеренно совали палки в колеса, хотели «удержаться на ставке». «Развалить, а что потом?» пытал Иван Дмитриевич односельчан. «Что Бог даст, то и будет…»

За два года «фирма» Додика поокрепла. Он собрал негодные электродвигатели со всего колхоза и начал собирать в соседних хозяйствах.

Заготконтору прикрыли, ивовое корье не стало пользоваться спросом. Корзины покупали неохотно. Сыну Димке хочется быть степенным и солидным. Чистосердечная ребячья радость брызжет из его глаз; хочется Ивану ближе быть к сыну, а сын всё дальше от него: другие мужики как-то живут, колхоз тянут, а отец… с высшим образованием старухам валенки на деревне починивает. Стыдно! Ещё прошло три года, сын на крыло встал, в армии отслужил, женился, нарочно подальше от родителей в райцентр перебрался жить.

Беспокойно стало на душе Ивана Дмитриевича, тревожно, стыдно. Вроде не вор как Додик, добровольно ушел из колхоза, командуйте те, кто злобно смеялся над «институтами», кто находил даже бригадира, избранного из ихней среды вчера, полным идиотом сегодня. Иван Дмитриевич стал замечать, что мужики больше пьют водку, чаще бранятся женщины, новое руководство за все платит спиртным: за погрузку фуража и отсутствие запчастей, за часы простоя в ремонтной мастерской, за злость, с какой трактористы вспоминали «золотые» времена, когда «Дмитрич у руля стоял – умствовал да дело знал». Стали у колхозных ферм останавливаться большегрузные машины, вылезет из кабины какой-нибудь носастый южанин и приветливо спросит доярку: «Дарагая, пачёмкости?» Покоробит женщину от такого обращения: про чьи кости спрашивал наглый мужик, про её или коровьи? Пока гадала, уже мычат в кузове колхозные буренки.

Доярки перестроились, агрессивными стали, за горло председателя берут: давай деньги! Нет у председателя денег, колхоз по швам трещит, кто чего потащил, всем колхоз должен копеечку. Зато есть у председателя новый «жигуль», есть у его жены дорогая шуба, новый инженер из вчерашних пронырливых трактористов обзавелся почти новым колхозным трактором.

– Да-а, – качают головами пенсионеры. – Ванюха Хворостов только и знал орать на людей да драться, болта, поди-ко, в кармане не унёс, а теперь… вот еще волки-то пошли.