Долго Галина ворочалась в кровати, предавшись размышлениям. Годы уходят. Со всей ясностью ощутит она, что за неустроенность судьбы сына не надо винить бога, судьбу, время, надо винить себя. Господь щедр ко всем, он не скупясь расточает свои милости, а люди. Эх, люди, люди! Вот бежит звезда, освещает небосвод, опустится на чью-то деревню, отмечая к ней путь; чья-то изба наполнится хозяевами сего света – в каждой избе рождается свой младенец, его колыбелька до краёв полна божьей доброты, чистоты, любви, трепетного почтения к родителям; но крик новорожденного служит сигналом для темных демонов; они свиваются под колыбелькой в черный ком, то один, то другой, выскакивая, трясут в колыбельку семена порока. Людям бы с пеленок, с первой улыбки ребенка, любовью своей теснить злые всходы, не давать им проклюнуться, так куда там, все недосуг, все некогда.

«Перекобелитца… ведь как сказала, как произнесла, ровно сто раз со своей маменькой согласная. А то – три девки на руках у Артемиды, мужика похоронила, горько такую молодешеньку в яму толкать, а пристроить надо? Вот и «перекобелитца». Эх, понимаю я тебя, девка, хорошо понимаю, и мать твою понимаю, рада бы чем помочь, а чем, а как?»

Вспоминает Галина, как стояла она у окна со старшим на руках, с Васенькой. По деревне разводили хлеб. Много в тот год уродилось хлеба. Отец Арсения, царство ему небесное, на войне был танкистом, в колхозе – трактористом, мать – рядовая колхозница. Вот трактор остановился у ворот, свекор стал вылезать из кабины, увидел сноху с внуком в окне и давай сигналить. Сигналит да смеётся, кричит что-то. Арсений с телеги машет рукой… А как Арсений с отцом мешки носили! Наперегонки, кто быстрее да кто сильнее! Хватали за торчащие в стороны ушки тугих мешков, демонстрируя сноровку и силу, кидали на загорбок и бегом, бегом! Галина смотрела на свекра и мужа влюбленными глазами, гордилась тем, что мужики хвастаются перед ней своей силой, и что прочие бабы на деревне должно быть завидует ей. Есть с чего завидовать! Пошли на реку белье полоскать – Арсений на коромысле корзины несет, она налегке павой вышагивает. Бабы в магазине соберутся, кто кому кости перемывает; зашла речь о Галине Борисовой, вроде все искренне рады, что мужик бабью работу правит, хвалят Галину – подобрала ключик, поживет в холе, вот бы ихним мужикам с кого пример брать, а потом неожиданно добавят: «Дур-рак Арсенька. Иван Иваныч при медалях да кавалером прожил, вели баба среди ночи воды ей кружку из родника принести – не переступит». А как однажды осенью льнотресту поднимали. Свекровь хворала, но одну Галину не отпустила. Галине бы больше охапку набрать, да быстрее снопы связать, чтоб свекрови меньше работы осталось. Слабый ветерок играет её платьем, облепил им крепкие груди, чуть выпуклый живот, стройные ноги. Чтоб не наглотаться пыли, она закрыла рот и нос платком, над которым поблескивают несколько смущенные глаза. «Матушка, да поберегись ты, – просит свекровь, – да отдохни ты ради бога!»! Присели, прислонилась к ней свекровь, плачет: «Какая ты хорошая у нас, Галюшка… силы – то в тебе сколько, тепла-то сколько… ты для деток живи, для детонёк!». «А вот Женька… с отцом вместе чурки дров не искололи. И почему?.. Свекор Васеньке пикал, мол, давай на помощь! Лишнее плечо не помешает! Смотри, сколько хлеба заработали, носить – не сносить! Должно быть, батюшка чувствовал, что из Васеньки настоящий мужик поднимется, а Женька… весь в отца. Это смолоду Арсеня мягким был да покладистым, а потом… потом очерствел, в себя ушел. Иной раз как своей желчью давится. Хлеба раньше много было, а теперь вон сколько ржи неубранной под снег ушло, говорят, страховки «новый русский» огреб три миллиона».

А под утро приснился страшный сон: прибежала бы она на конюшню, – надо сено на наволоке обваживать, хочет на Бойца узду надеть, Боец уши прижал, зубами щёлк-щёлк; тут сушильщик дядя Костя по проходу босой вихрем несётся, и такой сердитый, такой злой. «Рига горит!!» Дернул её за руку и толкает вон: «Иди!» В избушку с хомутами, с бочками смолы затащил, сорвал со стены вожжи: «Ложись!» Она и за ноги его от страху цеплялась, и умоляла не хлестать, – схватил, отчаянно отбивавшуюся, бросил на кучу хомутов. Как врежет вожжами по спине… Проснулась, села кровати и самой не верит: от ума отстать можно. «Надо Арсеню уговорить на кладбище съездить. Шанег седни напеку и доскочим. Пойду свечку зажгу по всем нашим покойникам деревенским. Давно не поминали, вот и сердитца».

Ночью немного приморозило. Выскочила на улицу Нинка Решетилова и застыла: на сколько глаза встают, пустое, высокое, безоблачное небо, а у месяца человеческое лицо! А тишина какая ангельская!.. И улыбается месяц насмешливо, вроде как Женька, когда заставляет повторять домашние задания.

Женька запирает избу своим ключом.

Заскрипел снег, рядом с Нинкой выросла Галина Борисова.

– Дай-ко, – говорит, сбегающему с крыльца, сыну, – ключ сюда.

– Ты чего, мам?

– Кому говорю: дай!

– Выгоняете? – Женьку охватила ярость. В его взгляде блеснуло что-то страшное, холодно – свирепое и отчаянное.

Ключ из кармана выдернул, бросил на землю.

Галина ключ подняла, о полу фуфайки обтерла, подаёт Нинке.

– На. И больше огородами не ходи. Поняла? Деревней иди, чтоб все видели! И глаза от людей не прячь!

Нинка пытается улыбнуться, крепко – крепко сжимает в руке ключ.

– Кончился Женька, отматросил, – с грубой насмешливостью сказал Женька.

– Дед в твои-то годы.

– А отец? – не меньше! – с отчаянной лихостью поддержал Женька.

Нинка застывает в напряженной позе, и Женьку берёт сомнение: правильно ли мать поступает? Он втянул в себя воздух, словно готовый к прыжку в воду. Но мать опередила его. Она широко разводит руки, ухватывается за пальто Нинки и куртку Женьки, тянет на себя и говорит:

– Ну, с богом. Бежите, ребята, ходчее на автобус.

Степка Локас шел деревней с острой жалостью измученного сердца, со всей неразгаданной страстной тоской. Хотелось есть. Очень хотелось. Два дня назад он съел последние двести граммов макарон. Сухими. Иногда же, когда он убеждался, что жизнь – хорошая штука и полна людского сочувствия – главное мерило благости брюхо, а если брюхо полно жратвы, позволял себе «расслабуху» стоял у магазина, широко расставив ноги, пил в горлышко бутылку пива и как оправдывался, говоря каждому прохожему: «Опять гастрит замучил». Потому весь сельсовет знал: если Локаса мучит гастрит, значит, Степка в «тузах» ходит. Пусть бос, но богат! Деревня была пуста; из печных труб не шел дым, люди не спешили за водой к колонке, кошки попрятались по своим углам, но Степка Локас не верил пустоте. Его глаза шарилипо окнам: это с виду в каждом окне веселье и праздник, занавески и шторы ласкают взгляд, нос вострится на приятные запахи жареного мяса, рыбы, пирогов, а постучи он, обрадовавшийся чьему-то празднику в это окно – качнутся занавески и шторы перед самым носом, плотно – плотно задвинутся. Как от заразного больного шарахнутся любопытные лица. Совсем недавно стучался к Ване Ёшкину коту, полчаса на крыльце топтался, – не пустили в дом, корки заплесневелой хлеба не дали. Разозлился Степка, намекал якобы на долги, про жаркое лето прогноз набросал (в грозу, случается, и дома горят от удара молний), ни Ваня, ни жена голос не подали. Все знают Степку как пустобреха, а геройствует он – от собственного бессилия. Сегодня кто-то на деревне выбросил из хлева навоз, издалека тянет «ароматом» жизни. По бабушкиным сказкам в этот день кур режут, да жаль, отпели своё петухи. Нынче кур мороженых возят, бери – не хочу; тощие, костлявые тушки – заграница присылает; жирные, с ногами и когтями во все стороны – свои, районные.

Ваня Ёшкин кот вышел своей улочкой до отвода, облокотился на него, стоит, то в одну сторону деревни глянет, то в другую. У Вани круглое личико, заплывшее бледным жиром, гладко выбритое, кругленькое брюшко и коротенькие ножки. Стараясь выведать больше информации, Ваня нет-нет да отпустится от отвода, сделает шажок на деревенскую улицу и шмыг обратно. У Вани Ёшкина кота младший сын Архип – башковитый парень. Серьезный и набожный. Взял в банке большую ссуду, пасеку развел в шестьдесят ульёв. Возле дома пасечника стоят две печальные двухметровые деревянные фигуры. Деревенские знают: тот, что с лестницей в руках – святой Зосима, а который с ведерком – Савватий, покровители пчелиные. Отец Ваня Ёшкин кот к сыну на пасеку ни ногой – сын запретил. Ты, сказал, сначала в церковь сходи. Когда у пасечника сын родился, он в роддом приехал с дуплянкой на две семьи. В верхней «избе» пчелы жужжат, в нижнюю сына бережно положил. Вот было удивления у всей больницы!

Вышел своей улочкой и Арсений Борисов. Степенно потоптался, огляделся и закурил.

В вершинах берез носилась большая стая ворон и галок. Они метались сплошной стеной и кричали, должно быть, озабоченные приходом зимы, предчувствием долгой бескормицы.

Ваня Ёшкин кот учуял табачный дым, кричит со своей улицы:

– Ишь, как разорались! Зима пришла, ёшкин кот! Преж примечали: Козьма да Демьян с гвоздём!

Арсений сделал рукой неопределенный жест. Чего особенного, и так всем видно, что снегу напало. А пришла ли настоящая зима – это еще время покажет. С гвоздем ли без гвоздя ли… «Мода на знахарей, наплодились в телевизоре. Кабы на вечеру грай завели, на ночлег лететь договаривались в чащу – к морозу, а днём, да давление «не колыхнёт» – бесплодная жалость и только».

– Народ болтает, будто олигархи на хлеб полтора рубля накинули?

Арсений пожал плечами: накинули так и накинули, они с Ваней не скинут.

– Не знаешь, Иваныч, сколь жиду, што миллиарды отмыл от чужой крови условных лет тюрьмы дали?

– Которому? – кричит в ответ Арсений.

Ваня Ёшкин кот обрадовался голосу соседа, оживился, стал говорить, сколько у нас к правительству жидов присосалось, сколько убитый в Москве жулик денег «окучил», какую домину в Лондоне «заграбастал», сколько пуль в него «всадили» наёмные убийцы.

– Дожили, ёшкин кот, Расеей бражничают!

Вдруг Ваня заметил озирающегося на деревне Степку Локаса, спохватился:

– Ох-ма, картошка, поди-ко, сгорела!

Степку Локаса увидел и Арсений, но не стал от него прятаться. Наоборот, дождался. Нравится Арсению залезть в одичавшую душу к такому ничтожеству, как Степка Локас; он давно представляет себе душу Локаса похожей на медвежью берлогу. Хозяин этой берлоги не сытый добродушный мишка, это медведь – шатун, изгой, который будет шататься неприкаянным по лесу до самой смерти.

Степка с снисходительной почтительностью, стараясь выказать уважение, напускает на себя лакейскую угодливость, кланяется, сдирает с лохматой головы рваную шапку, хочет поздороваться с Арсением за руку, тот руки не принимает.

– По чину ли мне с самим министром золотой промышленности?

– хмыкает Арсений Борисов, – што, спрыснул пензию?

– Спрыснул, Иваныч. Менты и кармашки зачистили.

– Ну, не скотина ли ты неблагодарная, а? Его спасли, прибрали, подлечили – вали отсюда!

– Это я так, Иваныч, так, нынче воры с ментами спелись, – лепечет Степка Локас.

– Вот шатун… Мало тебе вложили, надо так вложить, што б ты издох аки пёс смердящий!

Лицо у Степки вытягивается, на лице радость, единственный глаз сверкнул надеждой. Инстинктивно Арсений оглядывается назад; к ним идет Галина.

– Галинушка, золотая ты моя, дала бы чего пошамать. Три дня маковой росинки во рту не бывало, – просит униженно Степка Локас.

– Иди, говорю! – рявкает на Степку Арсений.

Степка шарахнулся в испуге, отбежал да и говорит обиженно:

– Еще родня, называется.

– Дай-ко я тебя в темечко чмокну, родственник, – скалит зубы Арсений, – а то могу и линзу глазную поправить.

Степка Локас пятится: переборщил. Арсенька не Ваня Ёшкин кот, характером – леший. Сморщился весь, вроде сейчас заплачет – леший за язык дернул! Галинка баба мировая, расхожая, так бы наелся, так бы намолотился.

Степка побледнел и глубоко задышал. Какой-то минутный стыд одолел его бессовестную натуру, может быть, вспомнил школу, сидящую впереди его за партой Галину.

– Нинку нашу!.. Малолетку испортили! – кричит Степка Локас. – Найду управу!!

Галина пугливо озирается, шепчет:

– Ты што, ты што!..

И хочет выбежать на деревню, унять Степкин крысиный рот, а Арсений дорогу собой закрыл.

– Степка, што ты такое плетёшь, не стыдно? – высовываясь из-за мужа, частит Галина. – Ты нас не позорь. Да пусти-и, – пытается освободиться от рук мужа. – Счас я ему.

Степка уже почувствовал свое декоративное вдохновение. Вызывающе отвернулся, не слушая, не видя Борисовых, и побрел. Встал среди улицы, закричал:

– Вот как родню околпачили! Ваня! Ёшкин кот! Свидетелем выставлю в суде!

– Не ори, – шумит Галина, – счас латку студня вынесу!

– Я ему вынесу! Так вынесу!..

Арсений откидывает отвод, стремительный бросок и Степка Локас визжит у него в руках. Налетела сзади Галина, отняла Степку, Арсения домой силом толкает да приговаривает:

– Ну, Арсеня!.. Ну, ума! Стыдобушка! До седых волос дожил!

Арсений потрясал в воздухе руками и, казалось, весь был охвачен отчаянной энергией. Он жаждал драки, но Галина!.. Пусть не всякий раз он жену слышит, но мнение её во внимание принимает.

Ранний зимний вечер синел за окнами избы, стекла искрились от легкой изморози. По календарю зима вроде бы кончилась, а мороз утрами нос щиплет.

Пришел Женька в родительскую избу спрашивает мать, нет ли чего «пошамать». Достаёт мать из печки чугунок щей, неси, говорит, в рукавицах да не запнись дорогой. Не иначе как черт надоумил отца выездные сани для музея ладить, натаскал всяких «лешаковин» из лесу.

– Праздник скоро женский, ты бы чего подарил Нине-то, – говорит мать.

– Подарю, мам, подарю. Зря что ли я по двенадцать часов как бык сырой тес волочу?

– Еще скажу, только не обидься: подари и Артемиде пустяковину какую, сковородку, например, глубокую. Уважь.

– Кольцо с сапфиром тыщ за пять у.е. богаче сковороды смотрится, – говорит Женька.

– Не язви, язва. Не нужно ей кольцо с твоими у. е., ей надежда нужна, вера, стена крепкая для своей дочери. Сколько нынче девок беспутных курит, пьёт, по домам терпимости ошиваетца? А она девка порядочная, лиха хватившая, береги её.

– Надоумь, как мне звать – величать прикажешь? Мамашей?

– Мамашей – папашей, язык переломитца по-людски назвать, Артемидой Васильевной? И ещё: почему ты Нину козой зовёшь? Она блеёт што ли? Хочешь, чтоб вся деревня подтрунивала? Родится ребенок, чей да чей пострел по деревне бежит? – Нинки козы, чей ещё. Сам знаешь, не прощает деревня таких вывихов, и дитя тебе прозвища тобой даденного в жизнь не простит. Оглянись на Ваню соседа, – высоко голову не носи, шапку стрясешь.

– Ну, мам, кабы знать про выволочку – голодным спать лёг бы!

Женька снимает с рук одетые рукавицы.

– Тебе можно и поститца, не убудет, а Нину корми. Не хорохорься, бери чугун!

Женька чугун взял, зачем-то оглянулся на сидевшего у печки отца и ушел.

Арсений доволен. По избе прохаживается, говорит жене:

– Меж рогов ему врезала! Да-а, под обрез да в образ! В самую десятку! Спасибо тебе.

– Смотри ты, какой воспитанный стал, – удивляется Галина.

На Благовещенье Галина напекла пирогов. Высокие испеклись пироги, запашистые.

– Ну, Арсеня, – говорит, перед мужем на стол выпечку раскладывая, – по всем бы статьям год безбедно должны прожить.

– Надо бы, – поддерживает Арсений, – с крыш покапывает.

– Дойду я до Артемиды с пирогом, посидим, покалякаем. Как ты на это смотришь? – говорит Галина.

– Што ж… хотя мама, царство ей небесное, в этот день нового дела не начинала.

– Какое ж оно новое, Арсенюшка? Не нами с тобой заведено, рассыпалась в смехе Галина.

Собралась, идёт к Артемиде в другую деревню; день наступает бледный, точно испуганный, печальный и сумрачный, но все же несет какую – то бодрость и надежду. Уж её-то Арсеня (дай бог каждому) лес понимает, по лягушке, по пчелке, по кошке погоду предскажет. Раз с крыш покапывает, нечего солнышку лапотки мочить. Всё по уму у матушки-природы!

Солнечные лучи, пронзив облако, дымящими пыльными дорожками текли в окна, и в классе было светло и просторно. Шли выпускные экзамены. Между столами ходил заведующий районным отделом образования, вытирал клетчатым платком вспотевшее лицо и говорил раздумчиво:

– Не спешите, не спешите, время есть, думайте, думайте.

Одет заведующий в черный строгий костюм, галстук; крупно вылепленное лицо с широким прямым носом и сухими обветренными губами пылает от духоты. А куда денешься – он и раб, и царь положения. В классе видна была каждая закрашенная краской царапина на стене, каждый мушиный след на учебных плакатах.

Под окном школы стоял мотоцикл с коляской. На траве лежал, надвинув на глаза кепку, Арсений Борисов. Мимо брёл Степка Локас, по мотоциклу сразу признал, кто это разлёгся рядом, подошел, присел на корточки.

– Здравствуй, Иваныч, – хриплым голосом поздоровался Степка.

Арсений, не меняя позы, говорит:

– Утреню стоял?

– Всё-то, Иваныч, у тя крючки с зазубринами, – дребезжит легким смешком Степка, – рад бы, да церкви-то нет.

– Преж баяли: вор слезлив, а плут богомолен. Надо тебе имидж повышать. Ты на рожу свою по утрам смотришь?

– У тя язык, Иваныч, што рашпиль. У меня покрышка есть к твоему мотоциклу, отдам за так.

Арсений зевнул, давая этим понять Степке, чтоб шел себе куда идёт. Послюнявил палец, передернул за козырек кепку на лице.

– Хорошая. Даже пупырышки торчат.

– Свистнул? – помедлив, лениво спрашивает Арсений.

– Обижаешь, Иваныч! Зуб даю: подарил в райцентре один кореш.

– Кореш… С гастритом или с поносом дружок-то?

Арсений Борисов садится на траву, щурится. Травинку сорвал, растирает пальцами. Счастье и великий покой были разлиты в воздухе. Казалось, весь мир радуется, только Степка несчастен и забыт. От голода в лице Локаса появилось что-то звериное или птичье, и вместе с тем, оно было безнадежно спокойно, как у покойника. Нет в Степке того доброго чувства, какое пробуждает в бедных людях очевидное доказательство божьего милосердия.

– С нитки новая, Иваныч, – еще раз заикнулся Степка о покрышке.

– Иди, иди, Степка, – миролюбиво сказал Арсений, – надо будет мне покрышка – куплю в магазине. Иди.

У Степки потемнело в глазах: в руках были деньги, в руках была жратва! этот жлоб Арсенька!.. Чтоб он сдох! Чтоб ему провалится в тартары!

– У-у, гад! Аукнетца лесок наворованный! – пригрозил издали Арсению.

Арсений хмыкнул, снова лег на землю, вытянулся, надвинул на лицо кепку. Вот сдаст Нина экзамен, он вынет из коляски букет цветов – Женька рано утром бегал на наволок рвать, еще наказал отцу в ведерко с водой поставить, чтоб не завяли дольше, поздравит сноху (пока не сноху, конечно, но внучку обязательно назовут по матери Арсения и фамилию дадут Борисова!) как полагается, потом бережно усадит в коляску и повезет домой. Встретятся на дороге правящиеся из магазина бабы с сумками, посторонятся, вот удивления, вот пищи колючим языкам: кто это у лесника Иваныча в большом красном шлеме в коляске сидит? кто, кто – да Нинка ИХНЯЯ, Борисовых!

Эти Борисовы бабы нечистого духа и того оседлают!