Борисовы

Низкое осеннее солнце быстро склонилось к западу, погружаясь за исхлестанный дождями горизонт. По не сжатому ржаному полю пролегла широкая солнечная дорога; широкая да ровная – издали, а вблизи – как излохмаченная рваная перина, набитая соломой; прячутся слабенькие лучики – серпики в поникших и скрученных охапках; поле истоптано коровами, выброжено кабанами. Всяк, попавший в эту полосу, будто гонится за уходящим днем с надеждой задержать свет и догнать не может; осенняя заря не разливается багряным заревом, короткое сияние сотворит вечернюю молитву и отдаст тьме державные ключи.

Через поле идет Арсений Борисов. На плече ружье, на спине рюкзак с клюквой. Он знает: такой закат – к ветру, к ненастью. Первый раз шел весной через это поле. Напрямую, думал, ещё земля не отошла, человека держит. Белый свет глаза слепил. Небо облаками расшитое. Пар от земли шёл крепкий, пьяный, голову кружило. К сапогам земля липнет – ступать боязно, неуважительно пахарю рожь в почву вминать. На склонах ручейки бегут мутные, рвут земельку. Вот, загадывал, ржи напрёт, уж больно кустиста из-под снегу вышла.

Смотрит, ходит на своей пасеке Архип, сын соседа Вани Ёшкина кота, у одного улья постоит, к другому перейдет. Защемило сердце Арсения: дай, говорят, Господи, детей, да таких, как у людей. Эх!..

Ногу занес, изгородь в две жердочки перешагнуть, слышит где-то возле бывшей колхозной конторы шум грузовика. Потом что-то забрякало, будто дернулся порожний состав, и все смолкло. «Никак контору грабят, – мелькнула в голове невеселая мысль, – чего и грабить, один стол остался, всё пограбили». Решил, что завтра соседа надо раскачать, расскажет, чего и кто «приватизировал». Не иначе как бывший инженер – черная лошадка, хозяйничает, кому нибудь что нибудь загнал, как своё вымоленное в дележе.

Из бледной полосы света, озарившего небосвод, выплыла большая, ясная луна. Не долго она купчихой за богатым столом красовалась. Поползло, потянулось сырое небесное воинство, стали тучи купчиху щипать, серебряную шубку рвать-порывать, глядь – поглядь в окно, а за окном зги не видно. Издалека, с ржаного поля донесся тоскливый стон, словно рожь, вобрав в могучую грудь жалобу на человека, выдохнула в тишину целых хор протяжных и плачущих голосов. Это родился ветер.

Супруги Борисовы коротают время за телевизором. Галина блаженно растянулась на кровати поверх одеяла – только что вернулась из поездки в райцентр, Арсений сидел на корточках перед распахнутой дверкой печки и курил. Шла очередная серия нудного, длиннющего мексиканского кино. Галина последние полгода путается в личностях (кто кого родил, кто отец подкидыша, кого в море утопили, кто кому тормоза на автомобиле испортил?), а Арсению «одна ядрена мать» кто в этой Мексике кому спину намыливает, кто кого мышьяком травит. Мельком глянув на экран, он увидел двойника районного охотоведа, удивился, подумал: мало ли похожих людей на свете, и продолжил свое занятие. В ногах Галины растянулся рыжий кот. Клюкву она будет перебирать когда нибудь «потом» – у бога дней не решето.

– Седни на деревне война шла, – говорит Арсений жене.

– Сейф потрошили, – смеётся Галина. – Сначала погрузили, мужики на водку просят у того, кому якобы продан сейф на самых законных основаниях. Тот упёрся: вот бумажка с печатью, вот счёт, вы должны, шофер и поднял кузов, сейф и грохнулся на отопительные батареи из бывшего детсадика. Батареи кучей лежали, и поехали батарейки вниз по угору, и поехали. Колхоз копыта откинул, а мы все кому-то должны.

– А ты откуда всё знаешь?

– Сорока на хвосте принесла.

Галина была общительная и словоохотлива, может быть потому, что до самого последнего дня существования колхоза работала телятницей и всегда находилась среди людей и знала решительно обо всем на свете. Арсений, напротив, отличался молчаливостью, что тоже было следствием его работы лесником.

Галина рассказывала про своего ровесника Степку Галанкина. Еще в школе к Степке прилипло прозвище Локас, сейчас ему шестьдесят один, а каким был лодырем, эдаким ватным пряслом, таким и остался. Живёт Степка Локас один, в бане не бывал три советских пятилетки, надо печь потопить – покачал на конюшню собирать гнилой хлам. У Степки один глаз, второй выткнули в пьяной драке вилкой, в работные годы ходил в бомжах, кормился подачками сестер. Мыкался по железнодорожным станциям, ночевал в «кутузках», на старости лет выбрался на родное печище. Сердобольный председатель колхоза пошлет, бывало, тракториста воз дров Локасу привезти – не гоже дружков забывать, с Васькой, отцом Степки, литовских лесных братьев вылавливали когда-то, с улицы дрова пропьёт! Вот сегодня этот Локас ездил получать пенсию. Целый месяц он жил думами об этом дне: сразу же купил полкило дешевой колбасы и бутылку дешевого вина; на автостанции народу со всех волостей орда, а он:

– Из горлышка пьёт да колбасу жрёт из целого шмака, аж противно. Чавкает, рыгает, глазом-то вертит по сторонам… Гастрит, видите ли, его замучил. А потом, уж перед посадкой, к ему подошли два обалдуя, одежа на них – у нас пугало на огородце баще стоит, хари наглые, один Степку за горло схватил, другой по карманам шарит. Я как закричу: «Ох, вы, сволочи!» они бежать. Степку как шанули – он рожей в стену. Тут милицию вызвали, «скорую» – орёт на всю ивановскую: «Нога горит, изувечили душманы!»

– Откормят в больнице, – проговорил Арсений.

– У Галанкиных, то бишь, у Решетиловых, Артемида с детишками выехала, – без всякой связи с предыдущим продолжила Галина, – нажилась в этой Грузии до горького горя.

Последнее было настолько общеизвестно, – четыре месяца как выехала; изо дня в день эти мексиканские драмы, забываться, что ли, стала? что муж не счёл нужным откликнуться.

Арсений принёс с коридора ружьё, стал чистить.

Галина томилась. Имелась у неё про запас очень плохая новость, надо бы мужу знать, нос другой стороны боязно: как отреагирует Арсений? Повернулась боком на кровати, наблюдает за ним. Неделю назад купила у торговки солдатскую гимнастерку – шерстянку, после бани Арсению подала – спасибо сказал. Знать, уважила. Одел, в зеркало смотрелся: долговязый, широкогрудый, шея длинная, в черных рубцах, гимнастерка топорщится как на новобранце; минуту добрую в команде «смирно!» стоял, знать, молодость вспомнилась, покрякал и остался доволен выправкой. Не нажил Арсений Борисов большого живота, ни одной почетной грамотой награжден не был, жил, работал, и всё на отшибе, незамеченным и не отмеченным. Хотелось Галине сказать, что ихний сын Женька женихается нынче с младшей девкой Решетиловых, с Нинкой. Женьке двадцать девять, а Нинка в одиннадцатый класс ходит. На деревне фамилия Решетиловы приживается трудно. То ли дело Галанкины, по родовому корню! Она хотела поделиться с мужем своими предположениями, но молчала.

В далекой Мексике богатый, порочный, с впалыми глазницами дон Педро добивался расположения молоденькой несчастной синьорины. Он досиня выбрит, костюм на нём черный, лакированные полуботинки; под тяжестью дона Педро трещит кресло, он пыхтит и лезет с толстыми губами к невинной детской груди.

Галина закрыла глаза, вся выпрямилась на кровати и, горестно усмехнувшись, сказала:

– И там как у нас, везде же мир одним салом мазан… Нет бы ей, дуре, по морде ему съездить. Нинка-то ихняя с нашим Женькой путается.

Арсений не обратил внимания на последние слова жены.

– Я говорю: ихняя Нинка ночует у нашего Женьки, – не смело повторила Галина.

Арсений повернул голову к Галине.

– Кого седни насилуют?

– Кабы. Нинка-то Артемидина с нашим парнем связалась.

– Нинка Галанкина? Здравствуйте, она же в школу еще бегает. Давно?

– А кто их знает.

Арсений удивился, пожал плечами. Он даже ругаться не стал в адрес сына.

– Наш-то-ладно, сорная трава, она-то!?.– задумчиво произнес.

– Может, поговорить? – спросила Галина.

– С Женькой-то? – с иронией хмыкнул Арсений, – да ему што в лоб, што по лбу. Поздно. Не поучили, пока поперек лавки лежал, теперь поздно.

– А как… а как забеременеет?

– Нынче мода на гражданский брак, – сказал Арсений, – вытряхнет.

– В блуде, – поправила Галина.

– В блуде ли, не в блуде ли. Стервы!

– Учиться не охота, работать не охота, вон, – Галина тычет рукой в телевизор. – За три года коровы разу не видела, наряды да деньги, рестораны да мужики. Учат наших-то девок жить покруче – «завтра хоть потоп».

За стеной расторопный ветер – косарь ходил прокосами, сбрасывая на стены тугие ноши воздуха. Арсений лежал с отрытыми глазами. Он чувствовал себя усталым, все тело было разбито. Далеко стало болото с клюквой, а годов тридцать пять назад бегал как лось.

Ему казалось, что он снова заполз на клеть. Он тяжело откашливается отбитыми легкими.

Скрипит лестница. Он думает, что это мать. Прознала про драку, отыскала его и лезет со своими утешениями. Но на клети показалась испуганная Галина.

– Тебя звали? – ощущая во всем теле боль, грубо спросил Арсений, удивленный и рассерженный.

– Прости, Арсеня, вроде как я виновата… Я пришла только сказать, што не люблю Саньку, – задыхаясь, Галина торопилась всё объяснить и улыбалась, скрывая смущение.

– Иди отсюда! Иди и никогда не приходи!

Арсений встал на колени – разогнуться во весь рост мешала кровля, пополз к Галине, намереваясь столкнуть её вместе с лестницей. Удивительно, но она не испугалась. Когда Арсений протянул руку, она схватила её и прижала к себе. Он вздрогнул от этого жеста.

– Уходи. Ради бога – уходи!

Галина, часто дыша, охваченная внезапно вспыхнувшей злобой, смотрела ему в лицо, чувствуя, как щеки заливает краска.

– Вот еще дурак-то. Я из-за него стыд примаю, а он.

Арсений вдруг грубо привлек её к себе и внезапным рывком выдернул с лестницы на себя. Галина забилась в его объятиях, откинулась назад и плюнула ему в лицо. Вот тогда Арсений и начал рвать на ней платье.

Потом они лежали на прошлогоднем сене, не глядели друг на друга и молчали.

– Говорил же, говорил, а ты не ушла. Теперь вот жениться надо.

– Тебя кто силой в сельсовет тащит? – плача спросила Галина.

Она неподвижно смотрела на тесины кровли. Старые, почерневшие. Маленькое оконце фронтона лучило мало света.

– Не тащит. Я сам тащу!

Придвинулся, обнял. Втайне надеялся, что и Галина его обнимет, но Галина резко оттолкнула, поползла к лестнице.

– Галя. Галюша.

– Пошел к черту!

Что его раздражает? Сын, кто ещё раздражает.

Падает густой снег. За полчаса он покрывает весь огород, приваленные к бане стожары, несгоревшую в кучах картофельную ботву, трактор, крыши домов, лишь свежая свиная кровь долго проступает через рыхлую промокашку и краснеет немым укором.

Час назад Арсений Борисов оселком правил нож. На улице, в проёме распахнутой двери сеновала. Легкая дрожь ощущалась во всем теле: не по себе как-то становится, когда надо зарезать животину. Рядом стояла жена Галина, грустно смотрела на мужа, часто моргая глазами, и вздыхала.

– Отойди, – попросил её.

Галина отошла; прошлась до отвода, вертается назад с опущенной головой и шепчет, остановившись напротив Арсения:

– Арсеня, глянь… идёт.

Арсений выглянул из-за косяка; покачивает головой и напряженно, нахмурив брови, думает, потом опять берется за нож и произносит:

– Эх!..

Из дальнего угла огорода бороздой спешит в длиннополом, с чужого плеча пальто Нинка Решетилова. Хочется ей прошмыгнуть незамеченной к зимней избе Борисовых, да разве в деревне утаишься? Арсений и Галина Борисовы слышат подозрительный скрип двери соседского туалета – очень удобная позиция, эдакое ласточкино гнездо, в окно которого просматривается четыре ближних хозяйства. Вроде и не хочешь знать, что да как у соседей, а пока сидишь, ну и… много интересной информации зачерпнул. Вот, пожалуйста: ситцевая занавеска на оконце «ласточкина гнезда» шевельнулась. Это значит, что соседи в курсе дел, что Борисовы собираются резать свинью. А коль и Нинку еще увидели – только выдаст свинья свой смертный визг, сосед обязательно прибежит помочь тащить тушу из хлева. И, вроде угодить надо, и помочь надо, а пуще всего ему надо другое: вроде у вас гости, или мне показалось? Нинка ходит в школу, по воскресеньям пасётся у Борисовых, у Женьки. Женька живёт отдельно курортником, вернее спит в отдельной избе, а кормится с родителями. Мать его обстирывает, мать печь топит. Женатым не бывал, и без бабы не живал: вчера рыжая пузатенькая санитарка на крыльце курила, сегодня пегая, на нетвердых ногах дама со статусом «безработная», сумасшедшей у поленницы дров хохочет.

Свинью заколол легко; ярость подступила к голове, – не услышат соседи визг и бежать помогать не надо! Плеснул в корыто пойла, за ухо схватил, коленом придавил и всадил нож в самое сердце!

Моет в ведре руки, говорит Галине:

– Зови.

– Может… как и зайти не знаю.

– Зови! Проворнее меня готовое тащить.

Свинью палили напротив соседского наблюдательного пункта. Жужжит туго накачанная паяльная лампа. Её голубое, казалось бы совсем не жгучее пламя, похожее на стальной блеск далекой звезды, лижет поросячью кожу. Лампой работал Женька, Арсений обгорелым веником сметал черную копоть.

Сидела Галина на колченогой табуретке, смотрела на своих мужиков, спиной ощущая усадьбу соседей и очень любопытного соседа Ваню, прозванного Ёшкиным котом. Через слово «ёшкин кот» да «ёшкин кот». Для Ёшкина кота мило дело начальникам соли за воротник насыпать, но не совковую лопату, а потрусить слегка, чтоб не сразу соль наружу показалась, и тело чесалось от плеч до пяток. Он никому не должен и ему никто не должен, а вот начальство у нас в державе – сплошь ворьё! Взглянула на занесенное снегом белье на веревке и какая-то скользкая, блестящая боль пронзила всё нутро. Она хватается за живот, будто собирается рожать и говорит:

– Почём нынче мясо-то?

Из-за шума паяльной лампы Арсений не расслышал вопрос, потому наклонился к жене.

– Мясо-то, спрашиваю, почём нынче?

Арсений пожал плечами, ткнул веником в сторону наклонившегося сына, дескать, у него спрашивай, Женька который год болтается в райцентре, ходит по частникам со станка на станок.

Мясо прибрали; нажарила Галина печенки сковороду, себе треть отделила, остальное «молодым» понесла.

Арсений хмуро, исподлобья метнул взор по сторонам.

– Прибавка, Арсеня, придётся кормить, – говорит Галина, а сама смотрит на мужа ласково, поощрительно.

– Корми их… – проворчал.

Вернулась Галина, на стул присела, говорит:

– И смешно, да реветь в пору: как они поладят?.. Старик ведь, в сравнение не идёт. Залысины как у тебя, а складка меж бровей глубже твоей. Нина-то тоненькая, как щепка. Разгуливает с книжкой по избе в штанишках, кофтёнка, или что там на ней, не знаю, срам один и пуп не прикрыла, а животик впалый… Личиком такая свежая, любопытная, не уютно себя чувствует. Эта не в пример прежним Женькиным дамам на одну ночь, я как глянула – люба да всё тут! Ровно стрелка каленая под сердце впилась. Может, продать бы половину туши, купить ей пальтишко…

– Что-оо?! Да ты в своём уме?! Стану я одёжку потаскушкам заводить!

– Ой, Арсеня, а как в снохи угодит?

Арсений только рукой махнул: отстань! Сноха какая-то! Семь лет назад Женька вернулся из армии, каких только «снох» не перетаскал к себе.

Нинка прибегала ночевать только тем вечером, когда Женька был дома. Видимо, они договаривались как-то между собой. Галина стала вечерами ловить момент поговорить с Нинкой. С сыном на тему семейной жизни говорить бесполезно – не тот возраст да и опасно. Весь чисто характером в отца изладился. Как след в след ступает. Трезвый много не наговорит, мешковатый да медлительный с замкнутым лицом и, ох, какими хитрыми глазами! а пьяный… нехороший пьяный. Галина станет стыдить, на ум наставлять, руки упрет в бока, голову вскинет и вскричит: «Мать, я люблю тебя!» В грудь себя кулаком ударит, гитару схватит и давай бренчать, приседать, да петухом ходить кругами. Натешится, мать с отцом примется костерить за невнимание к нему, за плохое воспитание, за бедность вон пацаны на каких тачках с наворотами гоняют, а он нищий!.. Скрипит Арсений зубами, кулаки зажимает, если бы не мать, постоянно разводящая грозовые тучи руками – как знать, как знать…

Недели через две, как свинью засвежевали, проскочила Нинка огородами к Борисовым, а Женьки нет. Стоит за углом сиротой казанской, домой бежать – а вдруг Женька сейчас придёт? и холод донимает. Всей одёжи на ней пальто старшей сестры, на ногах сапожки на рыбьем меху. Галина своим ключом замок открыла, зовёт Нинку в избу.

Чайник поставили, сидят за столом друг против друга. На стене висит Женькина гитара с красным бантом. Девчушка потупилась, от долу глаз не поднимает, и Галина молчит, не знает, с чего разговор вести.

– Вот, голубушка, – говорит укоризненно, – бабы каютца, а девки замуж собираютца. Выдюжишь ли? Он ведь не первой свежести, избаловался.

– Мама говорит, – Нинка поднимает глаза на Галину.

– Што твоя мама говорит?

– Перекобелится. И папка наш, мама говорит, стороны прихватывал.

Галина странно усмехнулась, ничего больше не сказала и ушла в свою избу.

Заснули поздно. В избе «у молодых» долго бренчала гитара, Женька пел песни. Галина несколько раз подходила к дверям, ожидала услышать Женькин мат, крики, а их сегодня не было. Слышался тоненький девичий голосок, подпевающий Женьке, смех, возню.

– Не удавил ещё? – спросил Арсений жену резким, как разрубающим воздух, голосом. Галина вешала на гвоздик фуфайку – возвратилась из очередной «разведки». – Кончай бродить! Леший бы его унёс…

– Што ты, Арсеня, как язва моровая, не чужие, чай.

– Родней стали собака – обжора, да кошка – сластена, – хмыкнул Арсений.