Приворотил Иван Дмитриевич к Додику в гараж, сел на колченогий табурет, смотрит, как маленький, похожий на хищного зверька Додик в пижонской кепке, ловко перематывает электродвигатель. Попробовал Додик шутить, уж не наниматься ли пришел, господин инженер, к нему на работу? Ивану Дмитриевичу было не до смеху. Спросил отрывисто: «Скажи, почему так?» Догадался Додик, чего хотел узнать инженер, почему-то вздрогнул и побледнел лицом, катушку проволоки кинул на стол. «Всяк эти реформы понимает по-своему, Вот я хохол и мысли у меня хохляцкие. В сердце каждого хохла живет своя дивчина, оттуда, из юности. Тебе должно быть смешно, Иван Дмитриевич?.. Моя Маруся была простая, очень даже простая дивчина. Тысячи таких на земле. Но она была особенная. Частями. Глаза – серые, а для меня синие-синие, как наше бездонное небо, руки сильные, волосы, это аромат нашей украинской черешни. Я знал про неё все, но частями. Странно? Я знал её повадки, манеры, причуды, а свести в одно целое не мог. Вечером нравились полные губы, но не нравился нос, днем нравился нос, но не нравились губы. Потом будущая теща, у нее почти такой же нос, такие же губы, но ехидная улыбка, больные ноги – не будет ли моя Маруся такой через двадцать лет?.. и расстались мы с Марусей. Горько почувствовать свое бессилие. Говорят, мужчина поет при полной, величественной тишине, он должен ощущать себя хозяином мира, хозяином своего мира… Вот мой мир. – Додик развел руками. – Кучи металлолома. Это моя ниша. Мне не взлететь выше, и зачем взлетать? Чтоб обломать себе крылья? Нелепицу нагородил. Понимаешь, новая жизнь хороша частями, нельзя ее отторгать всю целиком, надо свои помыслы отдать чему-то одному. Народ стоит на распутье, он в каком-то оцепенении, что-то похожее на стальной трос натянулось в сердце каждого из нас…»

Иван Дмитриевич видел глубокие морщины на щеках Додика, на крутом подбородке синела щетина. Как он не догадался раньше, что сильный и волевой этот незаметный хохол! Пока Иван Дмитриевич потаенно боролся собой, со своими мрачными мыслями, с одиночеством, этот Додик вышел победителем из схватки с непродуманными реформами.

– Ну-ну.

Лежит на сене Иван Дмитриевич. Вставать не хочется. Встанет, куда идти? Жене безразлично, дома он ночует или нет. Я, говорит, тоже перестроилась, не стану пьяного домой волочить, жрать захочет – придет. Не спросит, где работал, с кем пил, живой и ладно. Сын своей семьей живёт, не надоедает, дочь замужем – бывает и пришлёт матери перевод на «хлибишко», была корова да сдать пришлось: нет ладу в семье, нет согласия ни в чем. Хрипло ругается жена по всякому пустяку, слезы, взгляды злые, тесно в избе обоим. Пять лет в бане моются порознь, дотронуться теперь Ивану до голой спины жены всё равно что погладить скользкую змею. Бывает, не вытерпит Иван, бьет кулаком по столешнице, орет неведомо что. Как-то люди умудряются и наволоки косить, и сено выставлять. Им косить наволоки нечем, привезти – на себе носи, молоко никто не принимает на ферме, да и ферма почти закрылась, пятнадцать коровенок шляются ничейными. Теперь народ упрекает Ивана Дмитриевича: «С институтами-то утянули хвост из колхозу, подвели мудэк бородэ. Уголовники правят, разве порадеют до простого колхозника? Последних коров скоро цыгане украдут или волки загрызут». Хочется Ивану Дмитриевичу обрушить на весь народ накопившуюся обиду: «А не вы ли выжили нас, с институтами, из любимого нынче вами колхоза? Почему раньше «чтоб он по палочке рассыпался, никто бы не всплакнул над проклятым?»

«Варяга…» И жалко стало себя. Жалел и тело, и беспокойную голову; к чему оправдание, что раньше жил правильно? Ушло то время, его время, тогда он жил правильно, а теперь неправильно? «Пропаду… или сопьюсь, или сам себя порешу».

Стучат по коридору босые пятки. Кто-то присел на доску выше головы Ивана Дмитриевича и… теплая струя полилась по щекам.

Пятки застучали в обратную дорогу, сел Иван Дмитриевич на сене, утерся рукавом рубахи. «И опохмелили, – едва не расхохотался. – Тут, Додик, нет никаких частей, на разокатили…»

Солнце выползает на поденщину, кропит жаром дома и липы, собак и пятнадцать колхозных коровок, пасущихся прямо в деревне. Полина у магазина, ждет не дождется продавца. Ее милый полковник пожелал квасу. Вчера она взяла всего одну бутылку, полковник выпил ее одним залпом и очень сожалел, что «мало купила». На часах восемь, судя по вывеске на двери, магазин открывается в восемь… «Ну где ты, где?» торопит она продавца.

Из-за угла вываливаются два парня, оба рослые, небритые, с помятыми лицами, видят беспокойную Полину.

– Не пришла? – спрашивает один с фингалом под левым глазом и, поворачиваясь к другому, бормочет. – Чё ей, у ней внучка родилась.

– И не придёт что ли? – испугалась Полина.

Парень с фингалом пожимает плечами. Его напарник глубже натягивает на голову ситцевый кепарик со сломанным козырьком.

Иван Дмитриевич в этот час сидит на крылечке своего дома, чешет у старого кобеля за ушами. Толкнулся сразу-то в дом – двери на запоре, знать спит еще благоверная.

– Уехать, Лыско, надо. Куда, спрашиваешь? На льдину. Чтоб людей на сто верст духом не чуть. С собой взять? Нет, Лыско, пропадешь ты со мной. Чего делать буду? Да тем же медведям валенки подшивать.

В нестерпимо чистом небе нет облаков.

Тихо вокруг. Иван Дмитриевич знает, что это обманчивая тишина. Вся окрестность ощетинилась, насторожилась, и не ленивая жара клонит ко сну, весь народ будто ждет бригадира, того самого доперестроечного крикливого Ваську Рябинина: «Что вы, комар вас залягай! В эдакую пору телеса нежите!» Нет, не прибежит угорелым бригадир, он сам сидит сейчас в гараже и возится с мотоциклом. Под вечер спадет жара, приедут из райцентра зять с дочерью, внуков навезут, и поедут всей ордой на рыбалку. На берегу костер запалят, магнитофон включат на полную катушку, внуки будут с дедом возиться, а зять с дочкой в мячик играть. А сенокос? Какой сенокос? Сам сена не ест, кормить некого, скорее бы до грибов дожить… «Вот теперь и мы как горожаки стали. Бывало раньше наедут летом родственники, лежат голыми на берегу реки, а мы, дурные колхозники, давай да давай, скорее да быстрее, пот глаза выел, а жратвы бутылка молока да луковица. – Иван Дмитриевич мучительно улыбается. – Может так оно и должно быть? Нефти много, знай качай, Европа прокормит…» И который раз за эти годы спросил сам себя, так ли он живёт? И в который раз утвердился во мнении, что живет он зря, бестолково, и месяц за месяцем скатывается к званию бича. Он гнал от себя эту мысль, сравнивал себя с другими, и выходило, что все живут только небо курят. Все, что показалось ясным, понятным, простым в гараже Додика, теперь рушилось с шумом.

Звякнула задвижка ворот, на крыльцо вышла жена, сладко потянулась навстречу солнечному листопаду, вырвавшемуся из-за соседской липы, мужа как не заметила, и вернулась в избу.

– Вот, Лыско, такие пироги.

Он встал и пошел, и странное дело, ему стало легко и весело. Он даже о выпивке перестал думать. Словно и не было тяжелой ночи, и спал на белых чистых простынях. Куда несли его ноги? А вдоль деревни! Только в деревне любая тропинка когда нибудь выводит к магазину. Закрыто?.. Это хорошо что закрыто, все равно в карманах пусто, пришлось бы у продавца в долг канючить. По привычке завернул за магазин. Стоит к нему спиной у стены бабка Анна, выпучив глаза и засунув палец в рот, держится за старухин подол малец лет пяти. Легкий ветерок от реки шевелит на нем пеструю рубашенку. Бабка тычет батожком обнявшихся парней.

– Христов человек, ведь лица на тебе нет, всего мухи сожрали.

– Споём. Валька, споем?

– Да расцепитесь вы…

«Вот, Додик, и по частям, и в целом, – горько подумал Иван Дмитриевич. – Ты в грязи, руки в ранах, а сынок сыт и пьян, и нос в табаке».

– Чунга-чанга, белый пароход, чунга – чанга, праздник круглый год! – Вдруг завопил не своим голосом пьяный парень. Малец вцепился со страху в бабкину ногу, оглянулся на Ивана Дмитриевича, упал в крапиву и ну голосить. Поспешил Иван Дмитриевич унырнуть со стыда за угол.

Вышел Иван Дмитриевич на угор за деревней, полковник уже на позиции. Встретились как старые знакомые, поговорили о том, о сём, и предлагает Иван Дмитриевич взять его шофером.

– Служить буду… буду.

– Эх, братья-славяне, – удивляется полковник. – Чего вам всем в деревне не живется? По рассказам к вам негры на охоту приезжают, такой воздух, такая красота, а земли сколько…

– Земли много, – соглашается Иван Дмитриевич. – Вот куда с этой землей? Ну, скажи, полковник?

– Как куда? Пахать, сеять… столько лет рубахи рвали, чтобы землю крестьянам отдали, теперь она ваша, чего еще? Владейте. Нынче власть повернулась к селянам, только и слышно, как хорошо зажила деревня.

– Эх, полковник… Есть у меня старый кот. Раз под весну откуда-то кошечка к нему молодая пожаловала. Уж так перед ним моды демонстрирует, прелестями осолаживает, только лебединое озеро не танцует. Кот с одного боку зайдет – вроде бы желание есть кошечку помять, с другого, уж и вроде насмелился, а под занавес глаза опустил со стыда и побрел от греха подальше. Вот и власть наша, вроде этой кошечки, а мы – старый кот. Вроде видим, вроде пытаемся понять чего-то, да не можем в эту жизнь вписаться. Ведь государство, полковник, оно против нас, словоблудие одно. Не нужны мы олигархам. Им негры нужны, им наша земля без нас нужна. Чем пахать, чем сеять, чем убирать? Куда я с зерном, если когда-то оно будет у меня? Прошлый месяц старик помер, литры топлива на кладбище свезти нет, да нам эта земля… не надо нам никакой земли. Хорошо хоть еще место на кладбище выкупать не надо, ведь дойдет и то этого.

– А пьете на какие шиши? Вот я в деревне восемь дней, и молодые парни, и вроде вас мужики, каждый день пьяные. Удивляюсь. На что пьете? Трезвый один мой зять, так Полина говорит он выпил свою лыву. Язвенник.

– На что, на что… Да кто на что. Мало ли… Советскую власть пропиваем. Возьми, полковник, очень прошу. Могу шофером, могу трактористом, механиком, завгаром, да кем угодно. Возьми, а?

– Полина наседает, надо племянницу Тоню в штабу строить… Не могу же я всю деревню…

– Возьми, вроде дна достал, падать ниже не куда, – слабо улыбнулся Иван Дмитриевич.

Полковник подумал немного, потом резко протянул руку. Иван Дмитриевич крепко пожал её.

– Признаться, я слышал о вас много хорошего, даже с Полиной этот феномен обсуждали… Когда хотите отбыть?

– Сегодня. Сейчас.

Полковник еще подумал, достал из кармана блокнот и ручку.

– Пишу моему заму. У моей машины сворочена «морда», как это принято называть. Сапожник один подарок поднес в день нашей свадьбы. Так вы морду почините и встретите нас на вокзале. Деньги на билет есть?

– Так точно!

Какие деньги, рубля рваного нет.

Долго ходил возле своего дома, надеялся втайне, что жена из избы выйдет, хоть спросит чего, или скажет чего – не вышла. Посидел на скамеечке, на которой любила сидеть покойница мать. Нахохлился как побитая ворона, на душе – пустота. «Может зря?.. Может…» Выбежал откуда-то маленький мышонок, потыкался мордочкой в ботинок и спрятался в траве. Вдруг взгляд его остановился на деревянной лошадке, прижавшейся боком к стволу молодой рябинки. Двадцать четыре года назад любовно вырезал конька сыночку, едва тот начал гугукать в зыбке. Сын и спал с коньком в обнимку, и первые два года в ранце в школу носил. Прижал к губам игрушку, удивился – когда же сын коню ножку отломал? и заплакал. И почудилось ему сквозь всхлипы, что покойница мать будто долбит его сухими кулаками в плечи и укоряет: «Пять годочков у меня не был, хоть бы чужих людей постыдился».

С коньком в руках, стараясь не попадаться на глаза людям, побрел на кладбище; наревелся на могиле матери, пошел на большую дорогу. «Вот и кот так, – подумал тоскливо Иван Дмитриевич, и свербящий куст боли вспыхнул под сердцем. Оглянулся назад – кресты, кресты да ограды провожают его. – Господи! Сколько же народу хорошего, дружного, облюбовало эту деревню!.. Друг к дружке в гости ходят, вспоминают, как работали на эту родину себя не жалеючи…»

Пыхтит грузовик, везет на Москву лесоматериалы. Помахал рукой, остановилась машина.

– Возьми, земеля, не затяжелю.

Седеющий шофер внимательно посмотрел на пассажира с игрушкой, зевнул, открыл дверку.