Германская кость

Через неделю – Покров батюшка. Погода совсем испортилась. Изредка накрапывает мелкий дождь; по утрам всё чаще с северной стороны ни с того, ни с сего несёт резким ветерком; понесёт не пронесёт, а хорошего настроения не прибавит. В народе говорят: едет Покров на ржаном возу дорогой, а чёрт с пустой котомкой целиком чешет.

Приехал зять Валентина Философовича Константин, приехал на новенькой дорогой немецкой машине, подарков навёз много: рыболовную сеть сто метров длиной – хватит раз десять перегородить реку, пылесос, миксер, дорожку из камешков, что кладут возле кровати пятки по утрам разминать, картину неизвестного испанского авангардиста – мерзкие, скользкие твари выползают из моря на берег. Машина у зятя хорошая, вместительная, но не по нашим дорогам. Почти три километра тащили трактором от самого моста, – как сильно меняется необыкновенно интеллигентный человек, долго копивший кровные рублики на заветную машину на такой дороге! Куда-то пропадает одухотворённый вид, копна больших пушистых волос превращается в подобие разношенной старой шапки, тонкие, сухие руки наоборот приобретают крепость и сопротивление, а лицо… когда слышится скрежет днища о камешки, даже симпатичное лицо преуспевающего врача стоматолога будет свирепым и кровожадным. Нельзя сбрасывать со счетов «штурмана», беспокойно ерзающую, охающую, советующую куда рулить, жену Евгению. Валентину Философовичу в Покров исполняется пятьдесят пять. Зять родом из деревни, правда сибирской, но обычаи патриархальной русской деревни везде одинаковы, усредненная она очень походит на старого профессора: говорит мало, других слушает не то, чтобы неохотно, а с каким-то высокомерным равнодушием, будто наперёд зная, чем её удивят. Приехать на дорогой иномарке – о, плечи приземистого тестя станут ещё круче и шире! Теща Елизавета Григорьевна не особо нравится Константину, но терпит. Не часто видятся. Вид у неё вечно усталый и недовольный, в разговоре нет нет да отводит глаза в сторону с брезгливой и кислой миной, точно всё ей давно надоело. Дочь по некоторым позициям ушла дальше матери. Последний год часто брюзжит в тему неустроенности семейного быта, пускает ядовитые колкости, потому три километра паршивой дороги, стоили Константину нервов. Когда машину отцепляли от трактора, зять Константин увидел радостно всплескивающую руками спешащую к ним тещу, и невольно залюбовался ею. Теще пятьдесят пять исполнится весной, а какая она на ход легкая, подвижная, пожалуй, дочь от безделья в городской квартире со всеми удобствами против матери смотрится грузноватой.

Прошли сутки, схлынули радости.

Константин взял полотенце, пошёл на улицу умываться, смотрит, теща спиной к нему сидит за пустым столом, скорее всего устремив взгляд в никуда. И снова, как бывало не раз, изучая скучающую жену, всё поднялось в Константине против этого человека. Жизнь не баловала Константина подачками. Видел своими глазами смерть мужа сестры Вени – Веня умирал от рака месяц, пришлось этот месяц быть сидельцем, не раз думал, что сердце может не выдержать и разорваться от свалившегося горя – сгорел родительский дом; сначала утонул отец, мать пошатнулась умом, ушла в тайгу искать отца и до сих пор ходит; на втором курсе института зарезали хозяйку квартиры, у которой он снимал комнату и его, постояльца, полгода вызывали для снятия свидетельских показаний, но такой тоски, такой печали, застывшей в лице тещи, не мог даже представить. Казалось, сон и тоска рука об руку вошли в неё однажды, разлились во всю глубину тела и погасили радость жизни. Спрашивал жену, чем она недовольна, чем больна, на все вопросы жена отвечала односложно:

– Отстань.

Умылся; теща, здороваясь из кухни, назвала его «зять дорогой»; непреодолимое отвращение к тещё, к шаньгам… – Почему-то в деревне принято зятьев обязательно кормить шаньгами, к жене, даже к похрапывающему тестю почувствовал Константин и дал себе слово отпуск в деревне сократить до минимума. Ночью он делал попытку интимной близости с женой, но та отодвинулась на край постели, сослалась на усталость; включи он сейчас свет, увидел бы серые глаза, в которых нет ни сожаления, ни гнева, ни жалости, ни страдания, пустота какая-то и ничего большего; погасли все образы, сама романтика погасла и отлетела молодость, и ощущение физической тошноты подступило к горлу. Долго не мог заснуть Константин, с чувством бессилия всё думал и думал и мало помалу мозг его как расплылся по всему телу; вдруг какая-то частичка плотного серого вещества оторвалась от массы, резвая и гордая от тонкости отделки своей роли, метнулась под самый череп, мстя загубленным годам: «Развод!» Константин такой весточке обрадовался. Ещё полежал, решая квартиру оставить жене, а машину… пускай жена на машину не претендует! Он немедленно поедет «к себе, в Сибирь» и будет работать врачом в поселковой больнице, и, слава богу, детей у них нет: нет и проблем. Будто это их последняя семейная ночь, поправил на жене сползшее одеяло.

Днём тесть Валентин Философович по случаю приезда дочки с зятем, решил «убавить» годовалого бычка. Позвал «правого соседа» – Николаевича. Тот слова не перемолвил, пришёл, бычку почесал за ухом, примерился и ткнул за ухом шилом: бычок как щи пролил.

– Ну, это… – сказал сосед, вытер шило о крапиву и пошёл домой.

Печенку жарили мать с дочерью. Подгорела печенка, – дочери подавай рецепт с кровью – подруга была на курорте в Испании и там испанцам на шпаге подносят сырую печенку, а мать, поначалу обрадовавшись кулинарным способностям дочери так же неумеренно, как и испуганно, стояла на обыкновенной поджарке с луком: «Отец так любит».

Перекинулись косыми взглядами; то мать помешает на сковороде, тихо поправляя руками передник, отойдёт от плиты, то дочь, лениво поднявшись с дивана, как сонная толкала деревянной лопаткой скворчащие куски мяса.

Валентин Философович в это время забавлял Константина на улице веселыми деревенскими байками. Намедни медведь у одного пчеляка «всучил в ухо щетинку» – повалил пять ульёв; с одного боку пчеляка вроде жаль, а с другого – «…ишь, гад, лопатой деньгу гребёт».

Валентин Философович пожелал пригласить на печенку «соседа левого» – Серегу Мышкина, и, конечно, «соседа правого» – Николаевича. Ювелир, колет шилом всякую скотину без крови и визгу.

За «печенкой» пьют много. Печенка – это не колбаса однодневка из картона с соей; кто широко живёт, тот не запирает ворот.

За «печенкой» много говорили про окаянную Америку, про нашу нефть на Северном полюсе, про курс доллара – Серега Мышкин скорее обратил бы жену Лота в соляной столб, чем поверил всякой чепухе про «сдыхающий» доллар; высоко вздернутые плечи, выражающие вечное сомнение, правда, слегка осевшие в последние дни – Серегу затаскали правоохранительные органы по причине сбыта Серегой ворованной меди, по откинутой назад голове, делали поправку на «курс» – а курс, уважаемые господа, был в те дни гибельным для Америки, пораженческим даже от итальянской лиры. Николаевич – о, какой дуб дубом! Пьёт, ест, сидит, переводит взгляд с потолка на пол, опять пьёт и опять ест, хмыкнет иногда себе под шишковатый нос чего нибудь и опять пьёт, ест. Николаевич – уважаемый в деревне мужик: Николаевича при колхозах всегда избирали в президиум – некая стабильность; мол, справа из зала гнут своё, слева от колонны загибают другое, а наш Николаевич – бакен на фарватере, прямой сфинкс и не делит колхозников по родам, племенам, заковыристым должностям.

Пораженную огнём печенку съели всю, – в лесу и медведь архимандрит.

Ораторствовал, руку заложив за спину, Серега Мышкин. Дикостью и свободой веяло от Сереги. Высоким ростом, пронзительным взглядом из-под крутых бровей, он напоминал задиристого петуха, побившего всех петухов в округе. Его речь, выступал стоя, не отличалась особой оригинальностью и кончилась тостом: «За дам!». Константин навострил ухо, невольно любуясь Серегиной непринужденностью, – «за кур!» должен был кричать Серега. Хрен с ними с дамами, пили да дам. А Николаевич… чуть перепил, коль подал голос. И стал бубнить про ангела, у которого лицо всем известное и светлое, и живут ангелы не иначе как в Канаде. Был слух по волости, отыскались в Америке родственники – дядя Николаевича, будто бы не загнулся в немецком концлагере, а как лагерь освободили американцы, чтобы не запятнать позором родственников в России, смотался к индейцам, а теперь, «десять внуков у него и все внуки живут да торгуют!»

– Ага, – Серёга стал трясти пальцем перед носом Николаевича. Суду всё ясно: в нашем Бабьем Логу «Вавилон» тю-тю, а в Горловке «Вавилон» под парами?!

Выпили за справедливость. Николаевич упрямо нагнетал повторить тост про наших, «в угнетенном сословии», но водки было в обрез мало. А всё почему? В «Вавилоне» – магазинчик в Бабьем Логу, дела ныне «шиш на шиш» – прикрыли магазинчик. Прошелестел слушок, мол, торгаши Бабьего «Вавилона» снабжают наркотиками среднюю школу в Горловке, – переменили сапоги прописку: Горловские конкуренты протянули руки к кошелькам обывателей Бабьего Лога.

А потом…

Потом поехали в Горловку, в горловский «Вавилон» отовариваться водкой.

Тесть пожелал.

Константин проклял тот день и час, когда решился ехать в отпуск на родину жены в Бабий Лог!

Только отъехали метров триста, машину потащило по колеям, и стали пассажиры советовать «горожаку» «…бери! В право! Дури в фашистке много, ты подкинь, подкинь ей под хвост!.. Выбирай, выбирай!».

Заартачился Константин, а тесть с упрёком:

– Что ты, зять дорогой, перед соседями мне стыдно.

У моста сели.

Серега сбегал за трактором – вытащили. Серега ещё и водкой разжился. Малопьющему Константину по такому случаю чуть не все предлагали выпить «за избавление». От какого такого лиха избавились, вытащив на твердое место машину, Константин не понимал. Но все были рады, довольны, потому смеялся вместе со всеми.

Водки набрали, едут домой, в Бабий Лог, тракторист, что трелевал машину, не уехал далеко. Знает, прибегут за ним, будь ты, машина, в тысячу иностранных лошадиных сил, без буксира тебе хана.

Точно: Серега Мышкин после моста накинул буксировочный трос на «клыки» трактору, и тащи, велит трактористу, до дому, до хаты, а расчёт – у Валентина Философовича зять не вениками торгует.

Но опытный, тертый калач тракторист – бывали рога в торгу, знает, каким бывает расчёт в конце пьянки, потому скоро взял вправо, предлагает всем в буксируемой им машине выпить «За дым Отечества» – тост патриотичный, выпили.

А после. После так тракторист «устроился», что не отцепив машину, трактору не выбраться из колеи.

«Выставляли» машину, т. е. на «ура» поднимали её и тащили в бок, ставили колесами в соседнюю колею. Тут и «поставили» передок машины на колено Валентину Философовичу. Валентин Философович дико взвыл от боли, но все поняли его крик, как рвануть от всей правды.

Рванули.

В свете тусклой лампочки белеет кость, окрашивается кость кровью.

Около полночи тесть заснул, раскинувшись, тяжелым и беспокойным сном; он глухо стонал, метался головой из стороны в сторону; его широкая грудь была раскрыта; жена Елизавета сидела на стуле с мокрыми от слез глазами рядом с кроватью, всё смотрела на забинтованную изорванной простыней ногу и вздыхала: «Справили пятьдесят пять… Што бы мне отговорить!..» На душе у жены засох упрек, что не отговорила мужиков ехать за водкой в соседнюю деревню – было в подполье спрятано пять бутылок водки на черный день, нет бы отдать.

Всю ночь и утро сеял частный, мелкий и холодный дождь; такие дожди не редкость перед праздником Покрова.

Елизавета стала смотреть на улицу. Деревня промокла насквозь избы, насколько можно было видеть из окна, стояли серые и печальные, голые черемухи гнулись от ветра, с каким-то тупым упорством на копне сена у соседей приподнимался лоскут брезента, что парус надувался и шлёпался обратно.

За тонкой дощатой стенкой послышался бурчащий голос дочери, – это была как бы детская, отделённая от общего помещения избы, в ней выросли Женька и сын Шурка, сейчас просыпались зять с дочерью.

– За машину умереть готов. В тебя что, стреляли?…

– Не стреляли, сам не знаю… – оправдывался зять.

– Не знаешь? Ты за рулём был, теперь суд, инвалидность… а вообще – что Бог не делает, всё к лучшему.

– Он сам ногу подставил!

– Не ори. С отца взятки гладки.

– Ты хочешь?.. Хочешь?.. Он всем говорил, что силы в нём, как в бугае!

Дальше дочь молчала.

Был день – Валентина Философовича отвезли в районную больницу, – отвёз тот самый не протрезвевший тракторист, что ночью «бурлачил» вместе с Валентином Философовичем и Константином; был вечер, – тучи сеяли на всю округу мелкий противный дождь, заправленный холодным ознобом; мать и дочь как сторонились одна другую.