Теща из ног бычка наварила холодец, – рано пробу снимать, не сгустился.

Видела Елизавета Григорьевна: пошла дочь через огородцы к развалинам церкви, в руках ёмкость пятилитровая, в таких горожане воду для питья держат. Вдохнула. Из-под стены церкви бьёт ключ, хоронила в 36-м МТС, хоронила ЛМС в 56-м, хоронила ПМК в 76-м, – бьёт ключ только ведра подставляй. Поверье есть: помогает ключ от бесплодья.

Константин мыл свою машину.

Прямо – холодное небо с бледно – серыми высокими облаками, вдаль – бесплодное жнивьё поля; над верхушками дерев надменно проплывали тучки; где-то в чаще кустарника посвистывала одинокая пташка.

Подошла теща Елизавета Григорьевна.

Ни с того, ни с сего заплакала, промокая глаза платком, и принялась рассказывать зятю, как на её глазах умирала мать – упала с возу, и она ничем не могла помочь; чуть повременила – Константин выплескивал из ведра воду, и снова оправдывалась в чем-то и что-то хотела доказать, но не могла. И говорила она как будто не для зятя, ни для себя, и не знать для кого.

– Извините, Елизавета Григорьевна, у всех были… я тоже… невнятно начал говорить зять.

– Надо мясо рубить. Как без отца?

– Я попробую, представляю, как разделывают.

– Придётся Николаевича звать. Эх, справили!

– Виноват, Елизавета Григорьевна, виноват и готов отвечать.

– Ответишь, куда ты денешься. Завтра из милиции обязательно приедут. Был у нас в деревне этой зимой случай, тракторист на гусеничном тракторе мужика бульдозером в сугроб загрёб, слава богу, жив мужик остался, три месяца в гипсе лежал. Тракториста прав лишили и присудили до гробовой доски пенсию страдальцу выплачивать. Вот они, стопочки-то. Отец без ноги останется, какой из него работник? Не пообидься, зять дорогой, давно спросить хочу: почему у вас детей нет?

– Прямо?

– Если можно.

– Сам не знаю.

– А знать надо. Я тебе совет дам, не пообидься: надо вам родить, а не родите – развалится ваша семья.

– Вы думаете?

– Думаю, дорогой зять. Сердце твоё ещё богато, но вызова в нём нет и ласки нет. Смотри, выдует в щели. А Женька… – вздохнула, подумала, продолжила. – Все дни у телевизора сидит?

– Не все, в бассейн ходит.

Простой совет тещи о том, как целесообразнее использовать мужской потенциал в самом нужном, беспроигрышном, Богом подсказанном варианте начал из начал, внесла в душу смущение и какую-то тревогу. Константин покраснел как школьник, не выучивший урок; он уже которое время думает о навек исчезнувшей в житейских хлопотах той самой настоящей любви, а тут тёща… ему казалось, что если скажет сейчас хоть одно слово, это слово будет истолковано тещёй против него, покажется явная несостоятельность его к воспроизводству.

Николаевич рубил топором четвертины туши на чурке, Елизавета Григорьевна сортировала куски мяса: что солить, что тушить, что снести престарелой тетке в Горловку.

Николаевичу за работу пришлось доставать из подполья бутылку водки.

Поздним вечером пожаловал «на огонёк» «левый» сосед, Серега Мышкин. Ходил отмечаться в милицию.

Стучит в переплёт рамы.

Елизавета Григорьевна вышла на улицу.

– Григорьевна, я из больницы. У Вальки был. Вальке кость германскую надо! У него кость вдребезги, а чашечка – всмятку. Врач говорит, в областную больницу отправит на вертолёте. Где ты найдёшь германскую!

– Наших-то нет что ли?

– Какие наши! У твоего зятя машина больше трёх тонн, да тут у слона не выдержит!

Озабоченная вернулась Елизавета Григорьевна в дом, разговор с Серегой передала зятю с дочерью. Болезненно настроенный дух её заставил воображение рисовать страшную картину: чудилось, что Валентин кричит от боли, дышит отчаянно и хрипло, зовёт на помощь, Заплакала.

– Почему именно немецкая кость? – удивился Константин. – Разве у нас, у русских не такие кости?

Теща взглянула на него с странным выражением ещё большего удивления, смешанного с неким горьким чувством обиды.

– У немцев тут, – дочь назидательно постучала пальцем по своему лбу, – тут аб гемахт, – сказала отрывисто и мрачно.

– Женька, – одёрнула Елизавета Григорьевна, – хоть ты-то…

– А что «я-то?» Пикнула «немка»: на какие шиши кость покупать будем?

– Думаешь? – быстрым заискивающим голосом спросила Елизавета Григорьевна.

– Мы где живём, мама? В пещерном капитализме. За всё надо платить!

– Да что ты, Женька, в самом-то деле!

– А то! Машину продадим, отца на ноги поставим!

– Мою машину? – оторопел Константин под напором жены.

– Твою? – передразнила Женька, глаз прищурила, вся подтянулась. – Нет, друг мой, нашу!

И так разволновался Константин, что не захотел оставаться в доме тестя и тёщи ни одного часу, ни одной минуты. Схватил с комода бумажник, ключи от машины и прочь.

Сел в машину, завёл двигатель, закрыл двери на замки.

Решил: завтра же уедет! А за машину будет бороться. Не отдаст он машину просто так!

Откинулся на сидении; вспомнил мать, так и не найденную в тайге. По телеграмме приехал он в родную деревню, низко кланяясь, выгибая спину, осторожно и пугливо вытягивая вперёд голову, ходил по чужому дому – после пожара родители жили в доме умершего от старости сельского священника. Священника он не помнил. Пытался представить его живым и не мог. Мать маленькому рассказывала о большом прошлом батюшки, что-то помнилось, что-то забылось; к мертвым Костя чувствовал симпатию и покой их достоин уважения. Был на кладбище у отца, порадовался, что по иному, более памятнее родственники и власти стали смотреть на последний приют умерших. Всё было красиво и приятно в крашеных оградках, в густых и свежих цветах в сравнении с пыльной городской толкотнёй, и не было никакого страха, который плотной стеной ограждает мир мёртвых от мира живых. Пали на ум слова Омара Хайяма:

 
В этой тленной Вселенной в положенный срок
Превращается в прах человек и цветок.
Кабы прах испарился у нас из – под ног —
С неба лился б на землю кровавый поток!
 

Первую ночь лежал в летней избе на соломенной перине; последние годы дверь в летнюю избу до Кости перетворялась редко – родителям хватало места в зимовке, потому со всего столетнего, а, может быть, двухсотлетнего дома, точно заскучавшее забвение, тянулась в притвор всякая прядь прошлого, и, вытянувшись на позволительную длину, как напоминала о жильцах этого дома, о себе; вы когда-нибудь стояли в глубоком раздумье на пороге доживающего свой век кряжистого деревенского дома? – пахнет тот дом особенным запахом, которым пахнут старинные, замшелые дома, – тлетворным запахом ушедшей жизни; уже одни только запахи остались от дома, но, поверьте, эти запахи (при желании ваше воображение воскресит вам детство – все мы родом из деревни) исходят из всего: вот сковорода – ага, притронься, она же горячая! простенькая кровать, вроде топчана возле печи, на котором спал дед священник, да что там перечислять, издеваться над памятью, пахло в избе каким-то особенным, состарившимся в глубокой, исхлестанной ветрами и дождями осени забродившим хмелем, еле заметным запахом давнишней, той самой «до колхозной краски» на косяках и старинной иконе, запахом старых, выброшенных на повить молью еденных шуб и тулупов, и всё побеждающим запахом свежего сена! – выпросил у соседки охапку, пусть будет сено памятью о матери; любила мать первые сенокосные дни, любила первый зарод, что вымечут они с отцом. Запах мечты, запах непокоренных высот! Господи! Это запах нашего босоного детства, безумный огонёк любопытства, жажды бесконечного движения, желания скорее подняться на крыло.

Потом были другие ночи… уехал; десятки людей искали мать, не нашли.

В избе погас свет. Константин ожидал, что хоть тёща выйдет и попросит его остаться в тепле, но тёща не шла. Тогда он сам решился идти в дом, поставить все точки над «и». Скандал? Что ж, когда-то надо и скандалить.

Дверь в избу открыл, слышит, тёща с дочерью разговаривают в «детской». Заинтересовался, боясь скрипа половиц, подкрался.

Говорила Елизавета Григорьевна:

– Первые лет десять худо мы жили, ровно чужие. Уж и ты большая была, и Шурка большой… не любила я своего Философа – по свекру привыкла Валентина так называть. Еще десять прошло, вроде отерплась, свыклась; ещё десять…

– И мне прикажешь жизнь на десятки порубить? – Женька оборвала мать.

– Мужик он мягкий, податливый, а Философ в молодости был… как и назвать не знаю, нехороший был, меня все бабы жалели. А с твоим жить можно. Ты бы подластилась под него, не рубила с плеча. Пять лет живёте, уж квартира двухкомнатная у вас, машина…

– Да баран он недоделанный! Квартиру разменяю, машину уговорю продать, буду жить, как белые люди живут.

– Ой, Женька, Женька, бедовая ты…

Константин едва сдержал себя не ворваться в «детскую» и не вцепиться Женьке в горло. Он боролся с дрожью, прохватившей его тело, сердце замирало самым обидным образом. Сцепил зубы и, не выпуская стона, которым наполнилось тело, отошёл к двери, прислонился к косяку и сунул, разом отёкшие руки в карманы в позе, которая показалось ему небрежной и независимой. В «детской» говорили «о совместно нажитом имуществе», которое при разводе делится пополам между супругами.

Сидя машине, вынашивал планы мести: как вернётся, первым делом выбросит в окно телевизор – целыми днями Женька пучила в него глаза, потом соберёт в чемоданы её тряпки и самолично свезет на помойку, потом… «Надо немедленно прописать в квартиру кого – нибудь! Кого?!.. Как бы это провернуть быстрее?..»

Очнулся; на улице уже был серый день. Из труб начинали виться дымки. Было на сердце как-то беспокойно от всего случившегося, но желания увидеть тещу и тем паче жену – не было; ему до боли хотелось сказать сердцу о желании забиться как таракану в щель, забыться в одиночестве.

Поехал не простившись.

Тормознул – Николаевич нёс охапку дров из дровяника, увидев машину, пошёл с дровами навстречу, но Константин не хотел с ним говорить, поприветствовал, нарочно оглянулся на тещин двор: нет, ни тещи, ни жены не видать на улице, по газам и дальше.

Все три километра проехал, не прибегая к помощи. Собственно, прибегать было не к кому. Дорога в этот час была пустынна. С другой стороны, раз его машина наполовину не его, то чего жалеть чужую, не свою половину! И, как советовал Серега Мышкин, подкинул под хвост фашистке! И пошла его «фашистка» рвать и метать. В Горловке заскочил в «Вавилон», купил кой какой еды.

Приехал в райцентр, прямиком в милицию. Большое каменное здание старинной постройки. Нашёл кабинет начальника ГИБДД, к нему, стоящему у окна и разглядывающему что-то на улице. Не отвечая на «здравствуйте», схватил начальник телефон, набрал номер, закричал:

– Которого цвета «семёрка», синяя или красная?.. А чья краска на березе осталась?.. Так какого ты..!

– Салаги, одни салаги. Наберут всякой мелочи… – недовольно бросил, водворяя телефонную трубку на аппарат.

Назвался майором Капустиным, указал на стул, сам сел за стол напротив.

Стал Константин рассказывать, какая беда привела его к майору Капустину. Майор был похож на большого усатого тюленя; почти лег грудью на стол, пухлые руки раскинул по столешнице, внимательно смотрит на посетителя.

– Уважаемый, – откидываясь на стуле, выдохнул майор, – сколько лет вы учились?

– Семнадцать, – ответил Константин.

– А колобок один день.

– Извините, какой колобок?

– Из теста. Он от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл, и от волка ушёл.

Майор качнул большой головой, улыбнулся во всю ширь своего простоватого лица и всем телом подался вперёд.

– За каким чёртом вы сюда закатились?

– У тестя раздроблена кость, нужна дорогостоящая операция, а жена… с женой я развожусь. Чтоб потом, в случае чего, я чистосердечно признался и вовремя сообщил в милицию.

– Да-а, И много, и мало.

Зазвонил телефон.

Майор подал Константину руку. Константин с необыкновенным наслаждением пожал эту сильную, заросшую золотистым волосом руку.

Лес становился ниже и реже; дальше шло болото. Далеко вдаль потянулись заросли чахлого березняка, то тут, то там в придорожных канавах чернели брошенные автомобильные покрышки. Дождь моросил и моросил, и, казалось, запасы воды в небесах не иссякнут никогда. Мелькнул камень – валун с выбитым крестом; наши дороги чем-то похожи на большие братские могилы.

Наряду с мраком, сгустившимся над душой Константина, запестрели проблески веселой, настойчиво зовущей суеты – мыслями он был на родине, в Сибири, в своей поселковой больнице; запах старого дома священника обвевал его тонкой, неразрывной, живой связью. «Трусом должно быть меня посчитал, эдаким интеллигентом гнилым… а как полгода главным подозреваемым в убийстве жить, это он знает?.. Знает, этот всё знает. Лети, лети, моя ласточка!». Помассировал ладонями баранку, опустил на дверце стекло, сплюнул. Сложил пальцы кукишем, закричал, вслед с шумом пролетевшей навстречу «фуре»:

– Фашистка?! Во, во, во тебе, тунеядка!