В баре появились двое посетителей. Хозяин заведения торопливо отправился к своей стойке. Посетители забубнили что-то про кофе, коньяк, пирожки и тому подобное. Один из них громко похохатывал и называл хозяина Сержем. Сам Барков деловито позвякивал стеклом за стойкой, затем музыка стала звучать чуть громче. Запахло сигаретным дымом. Вскоре в заведение вошел еще один человек. Чтобы больше не ловить на себе надоевшие любопытствующие взгляды, Сергей опять облокотился на стол, уткнулся лицом в ладони и стал слушать музыку. Похоже было, что звучала какая-то насквозь музыкальная радиостанция. Мелодии поплыли друг за другом — одна, вторая, третья… Они сменяли друг друга без всяких пауз и объявлений. Сергей постарался расслабиться и раствориться в музыке. Благо гомон посетителей был не так громок и не отвлекал. Музыка все-таки смогла увести его за собой на какое-то время, и они остались с ней одни — только он и звук… Он давно выработал у себя эту способность отключаться от окружающего мира с помощью музыки, и она в очередной раз выручала его. Изредка он поглядывал на то, что происходило в баре, совсем отстраненно и безучастно. Он видел лишь смутные мельтешения в помещении, кто-то приходил, гомонил, уходил, подсаживался к столикам, вставал из-за них, но лиц не существовало, как не существовало и голосов. Он даже не обратил бы внимания, если бы кто-то подсел за столик, но этого не произошло. Так миновало около часа. К действительности его вернул хозяин бара.

Он возник рядом, похлопал Сергея по плечу и поинтересовался:

— Не спишь, братец? Медитируешь? На вот, возьми. — Барков поставил перед ним широкий и низкий бокал, в котором плескалась янтарная жидкость, а рядом выложил крупное желтое яблоко.

Сергей в раздумье перевел взгляд на бокал.

— Пей, — повелительно сказал Барков. — Это коньяк. Хороший. Только на пользу. Разглаживает морщины в душе.

Да и черт с ним, безразлично подумал Сергей. Он в два глотка осушил бокал, потом откусил яблоко и стал медленно жевать. Жгучая теплота быстро спустилась по пищеводу. Барков удовлетворительно кивнул.

— Только музыку не выключай, — попросил Сергей. — И не меняй станцию… Очень хорошо идет.

— Конечно, — понимающе произнес Барков в усы. — Главное — не отчаивайся, Серега. Сначала, естественно, тяжко… Но привыкнешь. Слушай, хочешь принесу пирожков? Угощаю.

— Не хочу…

Было в этом человеке что-то притягивающее. Он словно излучал волны доброжелательности.

— Гляди, — сказал Барков, пожимая плечами. — Если что, махни.

Он снова удалился обслуживать посетителей. Из-за стойки он подмигнул Сергею и немного прибавил звук. Сергей отвернулся к окну и, доедая яблоко, стал смотреть на улицу.

Там за стеклом была все та же мэрия, все та же дорога. Все тот же перекресток с транспортером виднелся невдалеке — все было то же самое. Какие-то люди изредка проходили по улице: кто неторопливо и задумчиво, кто спешно и суетливо; снова прогрохотала грузовая машина, несколько раз на крыльце мэрии мелькнули люди в полицейской форме, кто-то выходил на крыльцо покурить, периодически группками туда-сюда сновали дети… И это будет продолжаться и завтра, и послезавтра, думал он, и год, и два, и вечность… Кто сказал, что это когда-нибудь закончится? Так что, родной, расслабься, привыкай, как тебе все советуют, и получай удовольствие. Какое-то время он тупо и безучастно созерцал происходящее за окном, затем прислонился к стене, прикрыл глаза и вновь отключился, ведомый музыкой. Так прошло еще много времени. Пару раз кто-то невидимый и далекий, ощущаемый лишь по голосу, доносившемуся словно из другой комнаты, интересовался чем-то у Сергея, но он не реагировал и даже не открывал глаз. Справедливости ради надо заметить, что назойливости ни с чьей стороны он не ощутил, даже чье-то участливое прикосновение, также оставшееся без всякого внимания, немедленно растворилось в небытие. Но ничто не длится вечно, и в какой-то момент музыка стала стихать, а гомон в баре — усиливаться. Тогда Сергей открыл глаза.

Посетителей прибавилось: их было уже около десятка, раскиданных мелкими кучками по столикам. Соответственно, прибавилось работы у бармена. Рядом с ним мелькала женщина средних лет. Помещение неумолимо заполнялось запахом табачного дыма, специй и чего-то жареного. Сергей тяжело поднялся из-за столика. Пора было возвращаться в новообретенный дом. Времени было около пяти. Не хотелось больше ничего ни у кого спрашивать и выяснять. По крайней мере, сегодня. Хотелось лишь забыться и ничего не видеть и не слышать, и вообще ничего не ощущать. И еще очень хотелось очнуться вдруг спустя некоторое время без этого мерзкого ощущения безысходности и тоски, без этих парализующих разум эмоций, мешающих трезво мыслить и анализировать ситуацию непредвзято. Глубоко вздохнув, Сергей обхватил пакет и, потупившись, побрел на улицу Солдатова, дом шесть, квартира семнадцать.

Хозяин семейства Галушко оказался таким же ссохшимся и маленьким, как его жена. Он предстал перед Сергеем в потрепанном трико и видавшей виды рубашке, имел всклокоченный и небритый вид, к тому же от него здорово несло водкой и луком.

— Проходи, мил человек, — сиплым голосом заговорил он, провожая Сергея в комнату, когда тот разделся. — Как звать-величать?

— Меня зовут Сергей, — ответил Сергей.

— А меня — Славка, — сказал Галушко. — А это моя супруга, Кира Семеновна. — Он махнул рукой в сторону кухни, откуда доносился шум воды.

— Мы уже знакомы, — сказал Сергей. — И с дочкой тоже.

— С Сашкой!? — почему-то изумился Галушко и всплеснул руками. — Сашка, ну-ка, поди сюда!

— Не трогай ее, Христа ради! — послышался из кухни голос Киры Семеновны. — Пусть занимается, у нее завтра контрольная. Выносите лучше вещи.

— Цыть! — беззлобно прикрикнул Галушко. — Будешь указывать, женщина!.. Серега, ты садись на диван, чего встал?

Сергей сел, Галушко пристроился рядом. Саша сидела на противоположном конце дивана с учебником в руках и, казалось, была всецело поглощена подготовкой к занятиям.

— Серега, давай-ка это дело спрыснем, — проговорил Галушко, и у него в руках возникла невесть откуда взявшаяся бутылка водки.

— Извини, но не хочу, — покачал головой Сергей. — Я очень устал.

— Да за знакомство-то грех не выпить! — Галушко закрутил тощей жилистой шеей и часто заморгал своими выцветшими невзрачными глазками.

— Не приставай ты к человеку, господи! — донеслось опять из кухни. — Ему отдохнуть надо, привыкнуть… А ты сразу с бутылкой лезешь! Не успеешь, что ли?

— Я сказал: цыть! — Галушко слегка притопнул ногой и посмотрел на Сергея. — Ну, погнали? По малой, ага?

— Нет, — твердо сказал Сергей.

— Вещи вынесите! — сквозь шум воды выкрикнула Кира Семеновна. — Пусть человек отдохнет. Ночью, что ли, таскать будете?

Галушко раздосадованно вздохнул и пожал плечами.

— Ну, давай выносить, елки зеленые… Вот бабы вечно лезут, когда их не просят.

Они стали выносить вещи. Из маленькой комнаты в большую перекочевали: детский письменный стол, кушетка, пара полуразвалившихся стульев, несколько пыльных коробок. Нетронутыми остались ковровая дорожка ядовито-зеленого цвета, книжная полка на стене да трехстворчатый шифоньер у самой двери по причине своей фундаментальной громоздкости и отсутствия места во второй комнате.

— Вы уж нас поймите, — сконфуженно пояснила Кира Семеновна. — Если хотите, может, какую занавеску сделать, чтоб вас не беспокоить? Да мы, вообще-то, нечасто в шифоньер лазим… Сами видите — некуда его приткнуть.

— Пустяки, — проговорил Сергей. — Не обращайте на меня внимания.

Они стояли посередине опустевшей комнаты и молчали.

После некоторого задумчивого оглядывания комнаты Кира Семеновна сказала:

— Славка, стул один оставим ему, наверное? Хоть будет на что одежду сложить, так ведь?

Галушко без колебаний согласился и тут же приволок один из стульев обратно. Затем Кира Семеновна загнала его в чулан, что находился в прихожей, и он некоторое время там громыхал и матерился, но наконец вернулся обратно с видом победителя и с драной раскладушкой в руках.

— Во! — сказал он радостно. — Жить можно!

Потом они, кряхтя, долго передвигали и расставляли вынесенную мебель в другой комнате и распихивали по углам и закуткам хозяйское барахло. Во время этой церемонии Галушко предпринял еще две попытки подбить Сергея «пройтись по водовке», но тот был тверд как скала, что в немалой степени удивило хозяина. Когда они закончили, Сергей ушел теперь уже в свою комнату, прикрыл дверь и разложил скрипучую и дряхлую раскладушку.

От всех этих перетаскиваний, сегодняшних переживаний, стрессов и ночи, проведенной не лучшим образом, он заметно устал. У него даже слегка засосало под ложечкой. Он подумал, что будет в состоянии, наверное, уснуть. Останавливало одно — уснув сейчас, он рисковал проснуться очень рано. Времени было восьмой час. Сергей прилег на захрустевшую раскладушку и прикрыл глаза. Давненько я не леживал на раскладушках, невесело подумал он.

С полчаса его никто не беспокоил. Потом раздался робкий стук, и появилась хозяйка. К удовлетворению Сергея, она дала ему старенький матрац и подушку, очевидно, из того же чуланчика. От вещей здорово несло смесью чего-то залежалого и затхлого. Сергей поблагодарил ее, не дав возможности извиниться за их столь нетоварный вид. Порывшись в шифоньере, Кира Семеновна нашла для него одеяльце, что практически снимало все первичные проблемы. Пока он разбирался с постельным бельем из магазина и застилал раскладушку, за спиной незаметно как гриб вырос Галушко. Он сопел и в руках держал уже известную бутылку, на треть опустошенную, и граненый стаканчик. Один глаз хозяина был наполовину хищно прикрыт. Сергей со вздохом присел на раскладушку и воззрился на Галушко.

Хозяин дома громко причмокнул и произнес:

— Мне мужики в бригаде все говорили: чего это у тебя, Славик, подселенцев ни одного нет? Что ты, мол, лучше всех, что ли?

Галушко сделал паузу, и Сергей подумал, что он ждет какого-нибудь ответа. Однако хозяин семейства продолжил, размахивая бутылкой перед его лицом:

— Не, ну на самом деле, Серега… Ты сам подумай, у нашенских у всех почти что кто-нибудь из конторских живет. У Витька только нет! Но ему-то еще куда, если они вчетвером… или впятером… не-не, вчетвером, вчетвером!.. в одной комнате живут. Ты сам подумай, ну куда ему?! А, да, еще у Мишки нет… Точно. У него жена парализованная! Вот… А кто ее тут вылечит, скажи, мил человек? Этот доктор наш, что ли? Как у него фамилия-то, черт… На «у» вроде бы… Он же не знает ни фига, это же тебе не насморк, да и на кой ему это надо?! Дурак он разве пуп-то рвать, ежели он один на всю резервацию? А попробуй отправь ее, жену-то Мишкину, наружу, так такой хай подымут, не отмоешься ни в жизнь. Да, Мишка и сам не хочет. Кто за ней будет смотреть, ухаживать, горшки всякие, туда-сюда?.. Еще и неизвестно, вылечат — не вылечат. А у них, по-моему, и родных-то снаружи нету…

Он утих на миг, придвинул поближе стул и сел напротив Сергея.

— А они мне, короче, всю дорогу говорят, ты че, Славка, самый хитрый, да?! — Он развел руками так, что чуть не выплеснул содержимое бутылки. — А при чем тут я, Серега?! Что я, виноват, коли ко мне никого не подселили, а?! Не, сам подумай, я-то тут при чем? Я им тоже постоянно говорю: «Мужики, при чем тут я?» Я что, должен сам пойти и попросить, чтоб мне в хату кого подселили? Нет, ну что, должен, что ли? Но теперь все железно! — заявил он значительно и гордо выпятил грудь. — Кто теперь придерется? Никто! Да ты мужик-то вроде ничего, Серега… Только вот тебе надо выпить, елки зеленые!

Сделав такое резюме, он решительно налил полстакана водки и протянул Сергею. Сергей отрицательно помотал головой, но стакан продолжал парить перед лицом. Помня о том, что борьба с занудством тяжела и малоэффективна, он почти согласился выпить эту водку, лишь бы Галушко отвязался. Но хозяин опередил его на несколько секунд.

— Гляди, я два раза не предлагаю… — сказал он поразительную фразу и махом осушил стакан.

Затем, посопев и отдышавшись, произнес:

— Я вначале думал, ты из конторских… а потом Кирка сказала, что ты откуда-то снаружи! Я даже удивился сначала, во дела-то, думаю! Ладно, хоть не конторский… Если признаться, я их не люблю, Серега, — проговорил Галушко и поморщился. — Да кто их любит-то? Дармоеды — одно слово… Слушай, а чего все молчишь? — неожиданно удивился он. — Устал, да? Понимаю, понимаю… Отдыхай, мил человек. Но мы все равно с тобой выпьем, — заявил он твердо. — Это даже не вопрос.

Галушко встал со стула, и его качнуло. При этом взглядом он зацепил угол возле окна.

— О, чемодан! — изрек он многозначительно и сдвинул брови. — Чуть не забыли… Это ж мой…

Он поставил бутылку и стакан на пол, подошел к окну, наклонился, откинул штору и выволок на середину комнаты черный поцарапанный чемодан, покрытый толстым слоем пыли.

— Серега, это ж мой рыбацкий чемодан… — прокряхтел Галушко с гордостью. — Я, между прочим, рыбак, елки зеленые! Не хухры-мухры там… Глянь-ка.

Он почему-то стал расстегивать чемодан на весу, и это у него получилось неудачно. Содержимое высыпалось на пол, породив облако пыли и череду ругательств.

— Тьфу ты! — сказал Галушко, бросил чемодан на пол, присел рядом с кучей и стал собирать вывалившуюся утварь обратно.

Там была масса всевозможных рыболовных снастей; какие-то крючки, мотки, блесна, мормышки, баночки-скляночки и прочие причиндалы. Среди рыбацкой атрибутики почему-то лежала помятая черная общая тетрадь, явно не вписывающаяся в стилистику содержимого. Галушко кряхтел и бормотал что-то под нос, укладывая рассыпавшиеся предметы, и ненадолго замирал над каждым, любовно покручивая его в руках, и, вероятно, вспоминая при этом свое насыщенное красками жизни рыбацкое прошлое.

— Э-хе-хе… — ностальгически вздохнул он. — Серега, а ты не рыбак?

— Увы, — ответил Сергей.

— Жаль, — произнес Галушко. — Если б ты был рыбак, ты бы меня понял! Какие были времена, а!.. Вот ведь! До этой е… ой резервации, мать ее! Тут у нас такие места!.. Какие-то гады и сейчас по ним ходят, рыбачат, а мы здесь, как зэки, сидим!.. Нету слов, короче. Смотрю вот на свое хозяйство, и — как ножом по сердцу! Ты веришь — нет? Серега, я ж рыбак… А ты нет? Не рыбак, что ли?

Он вопросительно уставился на Сергея.

— Увы, — повторил Сергей.

— А зря…

Галушко умолк на некоторое время и продолжал складывать снасти, сердито сопя. Когда под руку ему попалась черная тетрадь, он хмыкнул и повернулся к Сергею.

— А это вообще интересный случай был, — сказал он и потряс тетрадью. — Я даже и сам забыл… Это в самый последний год как раз было. Летом. Ага… Я тогда далеко заходил в лес, реку вдоль и поперек излазил. Сутками пропадал, жена все ворчала… Даже на болота ползал, я же не только рыбак, но и ягодник, и грибник, во как! Ну и вот. Однажды забурился вниз по течению… Там уж совсем глухие места, между прочим! В одиночку-то хреново ходить, если мест не знаешь. Я-то ладно, а то некоторые, бывает, хорохорятся, крутых строят из себя, так их и не находят после. С нашими лесами шутки не шути. Был у нас один такой, помню… Тоже все выпендривался, все в одиночку любил… Как же его звали, а? Вот память же стала! Да и фиг с ним. Я тебе не про то говорю. Короче, стою я, значит, рыбачу. Время уже под вечер было. И смотрю: под кустом, в водорослях, у берега то ли пакет, то ли кулек маячит. Ну, я его подцепил. А он веревкой привязан, значит, к бревну, чтоб не утонул и не перевернулся. А в кульке эта тетрадка, ну, подмокла все равно кое-где малость… Прикидываешь? Ничего больше нет, только тетрадь. Ну, взял я ее, домой принес, посмотрел. А она вся исписана, вон, смотри…

Галушко раскрыл перед Сергеем тетрадь и листнул несколько страниц, исписанных убористым почерком.

— Я так и не понял, чего это за тетрадь, кто ее написал? Зачем? — Он пожал плечами и часто заморгал. — То ли это дневник, то ли еще какая-нибудь ерунда… Главное, ее ведь в кулек сунули, привязали… Будто этот… как его?.. А, этот! Робинзон Крузо, ага… Я думал, может, тоже кто-нибудь потерялся. Так записка была бы, короткая и ясная: помогите, мол! А тут, блин, рукопись… Я поначалу пытался читать, а потом плюнул. Не поймешь… Не люблю я, когда от руки написано, чужие каракули разбирать… Может, кто-то просто дурью маялся! Вот так и валяется. Уж несколько лет. Слушай, Серега, возьми ее! Хоть ты ее прочитаешь, вдруг у тебя терпения больше. Мне потом расскажешь, а! А вдруг там не ерунда, вдруг чего серьезное… Возьмешь?

Сергей никак не прореагировал. Он подумал, что Галушко сейчас снова начнет занудствовать.

— Не, ты прочитай на досуге, — не унимался Галушко. — Вдруг появится желание. Я сначала-то хотел ее кому-нибудь отдать, да все не знал — кому. Не в полицию же, елки зеленые! Тут как раз эта заваруха с резервацией случилась, а там уж не до того стало… А потом и вовсе про эту тетрадку забыл. А рыбалка-то с тех пор накрылась этой… ну, дамским местом накрылась… Слушай, ну не хочешь читать, так отдай кому-нибудь! — воскликнул Галушко. — Или отошли по почте. Видишь, мне неудобно, скажут, чего столько лет тянул? Меня все-таки немножко совесть-то того… Вдруг там и впрямь что-нибудь важное… Кто-то же писал, пыжился. В кулек, одно что, засунул…

Он вопросительно глядел на Сергея и покачивался, даже сидя на корточках.

— Хорошо, оставь ее, — безразлично сказал Сергей, чтоб закрыть эту тему.

Галушко удовлетворительно крякнул и кинул черную тетрадь на подоконник. Потом он дособирал остатки содержимого чемодана, с трудом застегнул его, сунул под мышку и поднялся. Качка на борту усилилась.

— Серега, — проговорил Галушко, и уже оба глаза его хищно прищурились. — Ты не рыбак? А жаль… Мы б с тобой…

Он махнул свободной рукой, затем подцепил с пола бутылку и стакан и нетвердой походкой двинулся к двери.

— Я все равно с тобой выпью! — грозно пообещал Галушко в дверях и, издав финальный нечленораздельный звук, вышел из комнаты.

Сергей собрался раздеться, но опять появилась Кира Семеновна, извинилась и отдала ему ключ от квартиры, объяснила, что Славка завтра на работе сделает дубликат, пожелала хорошего отдыха и исчезла, плотно прикрыв за собой дверь.

Никаких шумов, кроме приглушенного звука телевизора из соседней комнаты, не доносилось. Несколько секунд Сергей прислушивался, потом разделся, сложив одежду на стуле, и выключил свет. Хватит с меня на сегодня, подумал он решительно. Завтра. Все остальное завтра.

Раскладушка опять жалобно застонала, когда он забирался под одеяло. Ну вот, родной, сказал он себе. Вот так тебе, романтик. Похоже, что вторая ночь в этом городе ничуть не менее романтична, чем первая. Он еще несколько минут поиздевался над собой, потом глаза стали слипаться, и он провалился в пучину сна.