Книги Сьона я воспринимаю как награду самой себе за что-то сложное и важное. Я их приберегаю в качестве индивидуального приза и стараюсь не читать всуе, между забором и обедом. Это книги, чтению которых я должна отдать всю себя, как бы пафосно это не звучало. Мне нравится его манера перечислений, вслед за которыми читатель волен строить цепочки собственных ассоциаций и воскрешать череду собственных воспоминаний о чем угодно и, может быть, поэтому мне так нравится Сьон: он скользит себе по волнам своих мыслей, не очень-то и заботясь о читателе, а ты, держась за его легкие одежды, как ребенок вслед за взрослым на катке, движешься то вслед за ним, как за навигатором, то уплываешь в сторону своих фантазий, сосредоточиваясь на чем-то личном.
Его чтение – игра, постмодернистский квест, похожий на блуждание с фонариком по сумеречному лабиринту пещеры, где мерцают огоньки осознанности и понимания, но в темноте поджидают неясности и загадки, требующие не просто интеллектуального, а экзистенциального поиска, и это - довольно своеобразное чувство при чтении, вообще достигаемое очень нечасто. В этом есть что-то сновидческое, даже слегка пограничное, но одновременно волшебное, как откровение, создающее иллюзию взаимодействия даже не двух сознаний, а двух бессознательных, звучащих в унисон. Пожалуй, у других авторов я редко встречала такую возможность (может быть, у М. Бандо, А. Коэна или С. Нотебоома) и настолько изящную смесь исторического и личного, культурного и вымышленного, эстетического и интеллектуального, мифологического и телесного. Сьон – это всегда сложенная из вполне понятных слов и фраз пирамида не всегда распаковывающихся смыслов. Поскольку все слегка зыбко, неотчетливо, роман требует от читателя не просто чтения, а соучастия-сопереживания, ничем не скованного додумывания, привнесения себя в авторскую конструкцию. Эффект рождается в достигнутом взаимодействии или не рождается совсем: это чтение похоже на парейдолию - на то, как в рисунке обоев, облаков, листвы вдруг проглядывает образ, являющийся только тебе и легко рассыпающийся, если его не удерживать и не достраивать деталями. Такие гештальты всегда обладают какой-то особенной смысловой и эмоциональной ценностью для личности: почему именно тебе явилось именно это именно сейчас и именно здесь? Почему именно тебе удается такое сложное умение увидеть за одной явленностью мира нечто совершенно иное?
Мне было интересно войти в спящую, а точнее, проснувшуюся, дверь и наблюдать, как складывается жизнь из того, что герой помнит о ней, и из того, что он хочет, чтобы о ней помнилось. Мне было интересно улетать вслед за авторскими ассоциациями в чужую жизнь (в каком-то фрагменте он и себя включил в воспоминания героя). Мне понравился даже обрыв повествования и послесловие к нему, от которого повеяло чем-то уже совершенно постпостмодернистским. Я в восторге от языковой и смысловой игры и даже построения этого романа (пожалуй, только «мортирологические» вставки казались пугающе странными). Не уверена, что эту своеобразную поэтику памяти можно смело рекомендовать кому-то еще, но лично я получила полнейшее удовольствие и – редкий случай – даже готова перечитать эту книгу еще раз, не говоря уже о выписанных из нее цитатах.