Ветер – злой и мстительный брат-защитник изгнанного за пределы земли Моря. Трудно поверить, что когда-то прямо в земле были огромные ямы без грязи, наполненные пресной водой и живностью, – об этом нам говорит наследие старых лет, мне же рассказывал родитель. В Скифии Ветер был со мной всегда – там Он господин, никем не притесняемый. Но часто Он наведывается к брату в гости, и, похоже, на сей раз шёл за нами, и именно я привела Его сюда, и Море зашлось крупными волнами. Теперь Оно яростно бьётся в песок, но меня не так просто напугать.

Когда я подхожу слишком близко, Ветер треплет мои распущенные волосы, хлещет прядями по лицу и спине. Горячий раскалённый воздух не даёт глубоко дышать. И всё же я упрямо бреду по песку, звеня бронзовыми браслетами на щиколотках. Скифия никак не касается моря – с равнины за бесконечными полисами большую воду не увидеть. Но теперь я чувствую тягу к бирюзово-синей глади и представляю, как прикасаюсь к ней, невзирая на опасность.

Родительница осталась в Институте с важными людьми бороться за моё право обучаться не существующему больше искусству родов, но я даже не оглядываюсь на затёртые белые фасады. Мне несимпатична кладка каменного пола – хочу ходить босиком по матушке-Земле; меня душат своды проходов и залов – мечтаю всегда иметь возможность взглянуть на свободное чистое небо.

Волны Моря мутные и бурные – не могу отвести взгляда от каждого наката, как зачарованная. Вся пережитая боль моей малой, скромной жизни сосредоточилась в одной точке – и она, по ощущениям, ждала меня на дне.

Ведь дно под толщей воды – тоже Земля. Везде можно лечь и слушать Её плач, зарываясь пальцами в почву. Земля разнообразна по своему звучанию – это и шуршание песка, и ласка ила, и твердь полей в садах. Земля никогда бы не бросила своих женщин, своих жриц. И всё же Её вынудили.

Горгиппия перед Солнцем как на ладони. В Институте нам сказали: «Мы не руководствуемся только легендами, особенно теми, которые были в ходу двадцать оборотов назад», – но при этом нервно сглотнули. Я сомневаюсь, что они не прислуживают Богам во всём, хоть и стараются показать независимость, мол, служить во славу и подчиняться – вещи разные. Может, это Солнце приказал им отказывать способным к деторождению дочерям Земли – ибо жена посмела от Него отречься, – и синды слушаются, потому что месть Солнца всегда страшна. И очередную вспышку переживут немногие. До меня дошло быстрее, чем до Ша. Она всё ещё там, пытается доказать им законы, в которых выросла сама и которые уже устарели для молодого правительства полисов. Похоже, жрицей Земли, как моя родительница, мне не стать.

«Как прекрасны виноградники, – думала я, глядя на места, мимо которых шёл наш караван. – Как жаль, если они сгорят – как сгорели живые стебли, кормившие предков, задолго до этого. Может, таково предназначение деревьев? Гореть, да и только».

Боги сделали мир простым и понятным, вот что я думаю. Лежу на песке, и постепенно волны настигают меня, пожирая влагой кромку берега. Жарко, вода так близко, что я не могу не предвкушать встречу с ней. Море разобьётся о меня, как об острую зубастую скалу, – ну хоть кому-то я смогу дать отпор. Боль в животе отступила, когда я вытянулась на земле и вслушалась в силу покровителей. Мои волосы смешиваются с песком. Хочу зарыться в него и глубоко вдохнуть хоть что-то кроме раскалённого бриза…

Меня резко поднимают, как тряпичную куклу, с которой мальчики-скифы играют в детстве, – и оттаскивают от берега, почти полностью мокрую. Похоже, Море накрыло меня, и не раз – я задремала в его чертогах от усталости после недели беспрерывного пути в никуда. И вот я в Синдике – кровоточащая и ненужная; и вот он, Институт, – в свете Солнца – несмотря на жару, холодный и неприступный, – и мы с ним оба не оправдали надежд Владыки племени Ветра.

Передо мной хранительница Ниару. Она бьёт меня по щекам и сдержанно спрашивает:

– Ты совсем с ума сошла?

Я не могу проморгаться; солёная вода щиплет глаза, стекает со лба, а яркий свет слепит. Сначала даже не узнаю хранительницу без шлема. Её глаза пронзают меня насквозь, как моё собственное копьё – забившуюся в кусты редкую олениху. В них осуждение.

– Я охотница и дважды ловила олених… – шепчу ей еле слышно, одними губами. Ниару изумлённо поднимает брови, но не переспрашивает о моём откровении.

– В море нет олених.

Меня завораживает её тихий, вкрадчивый и уверенный голос. Она мне говорит: «Перед Морем невозможно устоять – любая бы свалилась», – и сразу же отпускает мои плечи, стоит мне встать на ноги. Плоть – там, где были ладони хранительницы, – ломит, словно я летела с обрыва по камням. Прилипший песок скрипит на зубах, когда я благодарю Ниару. Та просто кивает в ответ.

– Не ожидала найти тебя здесь, – замечает она. И правда: я обещала остаться во внутреннем дворе, но меня начало тошнить от мраморных изгородей. Скифия – по виду безликая, каменистая, жёлтая, неплодородная, а у них в Синдике – безмятежность… Люди учатся, любят, смеются, отдыхают. Это совсем не похоже на мою жизнь.

У них, вот как я считаю, – не «у нас в Союзе», Ниару – скифка, но она слишком давно в Синдике, и мы с ней как день и ночь. И она тоже это чувствует. Мы киваем друг другу, не скрывая напряжения. Она, очевидно, присматривает за мной и шла до самого берега, желая проверить, что я тут делаю.

– Какой срок нам дозволено здесь оставаться?

– Ты можешь остаться до завершения Игр, – она позволяет себе говорить со мной на родном скифском. Так и я не упущу ни единого слова.

Чувствую в словах хранительницы некую благосклонность, но пугаюсь её и делаю шаткий шаг назад. Олимпийские игры – моя тайная мечта, и никто не должен с ходу уметь разгадать её.

– Институт позволит тебе посетить праздник и факультативы. Некоторые ремёсла требуют всего пару месяцев на освоение. Шитьё, например.

Неясно, почему послом наигранного гостеприимства прислали сухую и уставшую Ниару – когда я уходила, она оставалась охранять мою опасную и вооружённую острым умом Ша.

– Синдика может предложить тебе многое. Таким, как мы, здесь доступно не только деторождение, – и она выразительно кивает на мой впалый голодный живот, скрытый под повязками одежды.

– Я стану родительницей и Владыкой своего племени, моя… моя судьба предрешена, – запинаюсь, и Ниару сразу замечает это.

Синдика контролируется мужчинами и женщинами наравне, и разговоры тут ведут длинные, откровенные. Управительница их Института изъяснялась заумно, пытаясь доказать, что «в современном обществе больше не учат деторождению». Ша не устраивает такое мироустройство. Но это был неравный разговор, ровно как у нас с Ниару. И мне совсем не нравится проигрывать Синдике в убеждениях.

– Неужели ты бежала из племени в тягости? Бежала не одна? – спрашиваю я прямо. Откуда-то я чувствую, что так было. Шаманы, клеймившие меня, говорили, будто во мне есть кровь степной орлицы – а потому иногда, если постараюсь, я умею видеть прошлое сквозь чужую кожу. Ниару так убеждает меня остаться, словно это личное.

Хранительница вздрагивает, и я понимаю: мой вопрос попал точно в цель. Мне даже становится немного стыдно, ведь, очевидно, я заставляю её заново переживать старую боль.

– Да, я тоже… в своём роде… была жрицей Земли, – она сильно сжимает губы, они от напряжения белеют. Она печально смотрит на меня, и я едва могу выдержать этот взгляд – вряд ли ей пришлось легко, одной и в чужой культуре. Я до этого момента и не понимала, как сильно нуждаюсь в опыте девушки, на протяжении многих лет ежемесячно переживающей церемонии Луны.

– И как ты…

– Лекари предоставили мне выбор, – она нервно приглаживает волосы, убранные в пучок на затылке, – я бы не вытянула материнство в одиночку, без племени. Пришлось…

Мы обе недолго молчим. Ниару, собравшись с мыслями, наконец говорит мне то, что я сама от себя испуганно гоню.

– Иногда ты сама – это уже причина, которая важнее обстоятельств и условий. Запомни это, если останешься в Горгиппии… будущая Владыка.

Владычество – это рожать себе воительниц и хранителей, которые будут защищать мою власть над племенем, как мы с сёстрами защищаем Ша.

– Но как тебе позволили? – задумчиво уточняю я. – Как тебе позволили сделать такой выбор, когда в мире женщины почти лишены возможности…

– Ресурсы не безграничны, Шама, – Наиру впервые произносит моё имя, должно быть, слышала, как меня зовут соплеменники, и я вздрагиваю. – Все здесь пытаются выжить. Дети рождаются с пятнами на коже, которые разрастаются и сжигают их за несколько лет жизни. Даже животные остались лишь в горах, Синдика едва справляется. Все силы и молодые умы брошены на поиск решения многих… проблем: от вырождения сортов еды до странных поступков людей, остающихся наедине с собой у морской воды. – Она выразительно намекает на моё странное поведение. – Горгиппия – наш полис-спасатель. Поверь, тебе повезло, что тебе позволяют здесь остаться. Зайди к ним и выбери факультатив. Стань швеёй или смотрительницей песка. Брось эти пустые поиски в первобытной пустыне.

– Я буду делать то, что умею. Охотиться. Я очень меткая! – И это не должно звучать угрозой, но звучит. Пренебрежение Наиру, выказанное нашей родной Скифии, задевает меня. – Уж пригожусь. Не всем быть предательницами.

– Лучше делать то, к чему сердце лежит, – она пожимает плечами и резким движением вынимает шлем из-за пояса, чтобы водрузить его на голову. – Лучше предать народ, чем себя.

В своей броне она крайне хороша, но глаза её, яркие и пустые, полностью соответствуют её душе. Я отворачиваюсь вместо прощания и жалею, что посчитала себя похожей на неё. Я не смогу так запросто оставить Ша и Ма, не смогу перестать быть скифкой.

Синдика чужая мне. Пески под ногами жадно утягивают меня, мешая идти. Море вскипает, пенится и шипит хищным зверем. Я решаюсь уйти обратно к Институту, оставив Ниару и Море далеко позади. Вскоре вместо песка я нахожу под ногами твёрдую почву, и это дарит мне спокойствие.

* * *

– Шама! Вот ты где!

Я слышу обеспокоенный голос Ма и выглядываю из-под накинутого на голову платка, который сделала из подола своей туники. Мои тёмные волосы притягивают к себе солнечные лучи, и несмотря на то, что горизонт алый, а Солнце возвращается в свои Колхидские ворота, – даже мои пятки перегрелись. Я вернулась во внутренний двор с берега и успела обсохнуть, пока ждала хоть кого-то знакомого. Стайки студентов проплывают мимо – в белых одеждах, с дощечками для записей в руках; они общаются друг с другом, строят планы, спорят и смеются. Я замечаю статную девушку со светлыми волосами – она единственная кажется мне здесь неуместной, как я сама. На фоне смуглых синдов её светлая, не тронутая солнцем кожа почти сияет. Но она как появляется в толпе, так и внезапно растворяется в ней, вынуждая меня задуматься, а не гуляют ли богини среди обычных учеников.

Парни в беседке сражаются на руках – их потные плечи блестят, а студенческие броши отбрасывают блики. Я увлечённо наблюдаю за тем, как сжимаются мужские челюсти и краснеют лбы. Девушки в перерывах разминают застоявшиеся мышцы соперников. Они выглядят даже крепче, чем юноши. Победители обеих пар выходят на финальное состязание друг с другом. С большим усилием, но совершенно честно победительница остаётся одна – парень со смехом валится на стол и кричит ей: «Я хочу реванш! Реванш!»

Что такое реванш? Сложно понять чужой мир так сразу.

Ма подбегает ко мне и обеспокоенно берёт в ладони моё лицо. Его собственное скрыто, видны лишь глаза – боится увидеть знакомых в полисе или проявляет почтительность, не желая опозорить жену? Я перестаю понимать обычаи собственного народа, потому что большинство из них кажутся мне бесполезными. Начали казаться.

Я сижу на каменной скамье, которая удивительно удобна после долгого пути от берега. Родитель опускается на корточки рядом со мной и явно ждёт, что я задам ему вопросы про то, что пропустила. Молчу и моргаю. Я теперь погружена в сомнения из-за воительницы.

– Племени дозволено остаться в качестве исключения, – Ма давит из себя радость, но я знаю, что ему здесь хуже прочих. Все мужчины ходят в одних только набедренных повязках, а он закутан от щиколоток до запястий по степной привычке. У нас там много кусачего и колющегося, от чего нужно защищаться хотя бы одеждой. Ма не имеет при себе никакого оружия и потому, как и другие племенные мужчины, тело своё не показывает.

– Игры разрешили посмотреть, я поняла.

– И даже выделили одну из царских лож, как важной семье… одной из. Почему-то по их документам «племя Ветра» числится как родовое звание. Так просили представляться: Шамсия из племени Ветров Скифии.

– Ветров Скифии? – общий язык и так даётся мне тяжело, зачем усложнять его, каждый день добавляя новые слова? – Ради Земли-матери, к чему нам вообще кому-то представляться?

– Тут так принято, – тихо продолжает Ма; ему неприятно, что я недовольна. – И нам рады!.. Можно остаться всем – мы у границ, ты в Институте поучишься интересному. А твоя Владыка пока укрепит связи нашего племени и полисов, могут даже учредить полисы и в Скифии, а нам – поручить построить первый.

Сладкие речи Ма должны успокоить меня, но я сдерживаю рассерженный вздох и отвожу взгляд, чтобы не расстраивать его. Он же не унимается, всё пытается меня задобрить:

– Мы обсуждали с тобой в повозке… Ты ведь хотела побывать на Олимпийских играх, мар-ни? Посмотришь, как атлеты готовятся – и как соревнуются тоже. Тебе понравится здесь! Чтобы обрести опыт ведения племени, нужно многому научиться и в Союзе тоже. Как твоя Владыка много оборотов назад, до рождения твоей старшей сестры. Она обучалась тут быть жрицей и потому привезла и тебя. И пусть получилось не совсем так, как вы хотели…

– Я останусь в Институте, Ма… Мне тут интересно, – решительно прерываю Ма, потому что его рассказ становится невыносимым. Я люблю говорить с ним, потому что у него ясные мысли. Но не теперь. И всё же без своей поддержки родитель никак меня не оставит.

– Вот, возьми, – Ма протягивает мне свёртки, – я скифской письменностью постарался написать тебе все звуки союзного и синдского языка. Некоторые слова. Самые начальные, они пригодятся в быту… Вспомни и уроки Ша, она готовила тебя к обучению, ты же знаешь. Не пропадёшь здесь, моя охотница?

Я не заслуживаю его поддержки – виноватой степной собакой касаюсь своим лбом его и мягко киваю.

– Конечно, Ма, моя мечта сбылась. Я ничего не упущу, – принимаю письмена и снова жмусь к нему. Как приятна мне эта простая забота, без обязательств и возложенных на меня тягостных надежд. Ма будет любить меня, даже если я отрекусь от своей судьбы и всё же приму участие в Олимпийских играх.