Глава четвёртая

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, стадион «Горгиппия»

Ираид ждёт, когда я скажу: «Больше не могу». Он изматывает меня, но я знаю: это испытание, которое нужно пройти. Хочет сторожить меня ночами и с первыми лучами солнца выгонять из постели? Пожалуйста, пусть пытается и дальше. По его словам, я «неподъёмная» – думаю, и весом, и характером. Мы так и грызёмся, только я – в упоре лёжа, а он – в ожидании моей ошибки.

– На рельефах ты поприятнее… – кряхчу, чувствуя, как мышцы живота наливаются болью. Они совсем неразвиты, и в планке я выдерживаю всего пятьдесят ударов сердца. Однако неделю назад, когда мы начинали, я не могла осилить и пяти.

– У тебя есть мои рельефы? – удивлённо отзывается он. Объёмные дощечки на продажу фанатам лепят с натуры и распространяют по всему Союзу. У меня (был) только один кумир (теперь он мой мучитель), но подобные штучки есть и с актрисами театра, и с музыкантами, и даже с литераторами и учёными… только вот на рельефах Ираид весьма красив, оттого количество его рельефов феноменальное. Весь Союз наслаждается его достоинствами, и только мне достались его недостатки.

– У всех есть твои рельефы, – выдыхаю я из последних сил и падаю грудью в песок стадиона. Волосы липнут к спине, выбиваясь из слабого пучка на затылке. Я плохо ухаживаю за собой – не умею собирать причёски и путаюсь, какие масла для лица, а какие для тела. Меня всегда обхаживали чужие руки. Ираид вынуждает меня дурно пахнуть, грубить и уставать. Это совсем не то, ради чего я была рождена.

Это пятый подход, и тренер ждёт от меня шестого – но мои силы иссякли. Еле поджимаю ноги под себя и тяжело дышу, усаживаясь на обманчиво мягком песке для тренировок. Я беру в руки чашу, которую подготовил мне Ираид заранее, и пью воду большими глотками. А из остатка орошаю лицо. У меня не укоренились привычки местных атлетов: они мажут плечи охлаждающими кремами, защищают белёсыми мазями щёки и спину и, крепко жмурясь, распыляют себе в лицо особую воду; Ираид постоянно предлагает мне свой набор – и каждый раз я напоминаю ему, что мне нет нужды беречь кожу.

– Ну и чего сидим отдыхаем?

Я гляжу на него разочарованно, не в силах поверить, что он так беспричинно жесток со мной. Вместо ответа валюсь на спину и подставляю своё лицо Солнцу.

– Отец мой… – мой голос звучит совсем уж горько, – сожги его лучом своим.

– Ха! – Ираид поднимает руку и ждёт удара, но ничего не происходит, к моему глубокому сожалению. – Никакая ты не солнечная дочь! – И продолжает ворчливо: – Вообще-то обидно. Я же с любовью, на благо твоё…

Моё благо… улыбаюсь. Лицо печёт, я прикрываю глаза и умиротворённо считаю пятнышки под веками. До встречи с Ираидом я не знала, что у меня есть мышцы, – но теперь чувствую каждую из них и то, как они ноют.

– Завтра же отбуду в Боспорское царство, закроюсь в покоях и никогда больше не выйду оттуда, – грожу так, словно задумалась об этом впервые.

Он молчит, я не слышу ни одного слова издёвки в ответ. Не хочу проверять – жив он или погиб от горя, почти потеряв свою лучшую ученицу. Не чувствую себя единой со своим телом, словно я – лёгкая душа, а оно – бренная, грузная темница для неё: мы совершенно разные сущности. Ираид всё пытается доказать мне, что совершенство тела – не главное, важна его сила, а силу эту я вкладываю собственной волей. Но будь я стройна – как мои сокурсницы в коротких хитонах, делающие разминку неподалёку, – учёба здесь давалась бы мне легче. Я смотрю на них без зависти, всего лишь наблюдаю за ловкостью их стана и выносливостью в дисциплинах. Иногда нужно просто признать, что ты не так хороша, как другие.

– Ну слава Солнцу, думал, ты уже никогда мне этого не скажешь.

Хорошая провокация, но я остаюсь в своём положении, разверзнутая перед небом. Проходит сотня ударов сердца, вторая, третья. Кое-как поднимаюсь на локтях и оглядываю себя: грязная форма, содранные колени, пальцы в синяках. Мне стыдно, что все видят меня такой. Липкое чувство, будто буквально каждый взгляд обращён ко мне, не исчезает. Словно другим больше нечего делать.

– Это и есть атлетика? – сокрушённо уточняю я.

– Это? – он указывает на мои кровоточащие местами раны и ушибы. – Это мы разминаемся. Скоро буду вручную складывать на нормативы.

Приступ тошноты я даже не имитирую, мне и правда дурно от всего этого.

– Вставай.

– Не могу.

– Можешь.

И я правда послушно возвращаюсь в позицию. Не знаю, что в Ираиде такого, – голос его спокоен, лицо мне уже несимпатично, а личность и вовсе неприятна. Но когда он уверенно говорит со мной, я делаю что сказано. Он, желая показать пример, принимает упор лёжа на подмостке из дерева.

– Во-первых, нужна твёрдая нормальная поверхность.

Ну и почему раньше не сказал? Я забираюсь к нему на подмосток – между сидячими скамьями и атлетической ямой для прыжков, в которой и валялась до этого. Он снял подмену, чтобы показать мне, как нужно, и его умения до того хороши, что и с одной ногой он делает упражнения идеально.

– Во-вторых, опускайся сначала на колени, затем делай упор на руки, не выкручивая запястья… распределяй вес неспешно. И не задерживай дыхание, это самое важное в упражнениях.

Я слушаю каждое слово и действительно легко переношу вес, а вот дыхание невольно задерживаю. Ираид начинает громко вдыхать и выдыхать. И я повторяю за ним, напряжённо зажмурившись.

– …После этого отставь назад сначала одну ногу, затем вторую. Подобная позиция поможет тебе чувствовать себя, и тело будет легко подчиняться в других упражнениях. Просто доверься мне. Простоим сто ударов сердца и отдыхаем до завтра. Это будет наше общее достижение.

Ираид настолько умелый и сильный, что удерживается на одной руке и по-отечески треплет меня по макушке, а после убирает волосы со лба. Он держится в стойке легко и еле заметно шевелит губами, считает каждый удар своего сердца – ритм, с детства знакомый каждому, – про себя. Мы на самом деле не слышим его, но знаем внутренне, когда тот или иной рубеж проходит. Я совсем не могу сосредоточиться, но он стоит со мной рядом, и я могу подпитываться его силами – Ираид мне позволяет.

– Девяносто девять… Сто… Медленно сгибай локти. Ложись. Умница.

Он горделиво улыбается, и его тёмные кудри сияют ореолом на солнце. Эти волосы словно созданы для того, чтобы туда были вплетены ветви чемпионства, которыми коронуют победителей Игр. У него их, наверное, целая коллекция.

– Я позволю тебе примерить ветвь, – Ираид будто бы читает мои мысли. Вот гад. – За такую-то победу! И обязательно отдохнёшь. Чуть позже. Когда луч изберёт тебя, когда прожжёт на сердце метку избранности.

Ираид говорит так, словно не сомневается во мне. Или не сомневается в себе как в учителе. Пока что мы одинаково плохи в своих предназначениях.

Я бессильна сейчас, но не буду бессильна всегда. После тренировки со мной остаётся чувство, будто я и правда сделала всё, на что способна. И я заметила: преодолев трудность, которая казалась такой недостижимой, я сохранила её в памяти как почти незначительную помеху. Правда, с утра не смогу встать с лежанки и Икта меня задушит.

Возможно, оно и к лучшему.

* * *

После своей первой победы я замечаю, как преображается полис к грядущим событиям. Покрывают золотой поталью крыши и арки, они так сияют, словно ценный металл стекает с неба по велению Солнца. Оранжевое небо подсвечивает усталых украшателей, превративших каждый непримечательный фрагмент в искусство по божьему назначению. Это их долг, и я мысленно благодарю их за путь к Олимпиаде, который они устилают красотой.

Икта говорит, что раньше полис – бог мой, так она ещё и жительница столицы? – был совершенно обычным транзитным пунктом. Здесь строили склады с запасами продовольствия, а жить никто не хотел – слишком жарко и мало места. Полосы для езды на лошадях и ручной тяги здесь очень узкие: всегда приходится оглядываться, чтобы тебя не затоптали. Большинство людей ходят пешком: одни неспешно прогуливаются, другие толкутся, кто-то вжимается в каменные стены и пережидает поток – царит настоящий беспорядок. Я, к своему не-стыду, привыкшая к царскому паланкину, теперь испытываю некоторые сложности, перемещаясь по городу пешком. Особенно когда едва держусь на ногах после тысячи ираидовских «быстрее! чётче! ну же!». После изнуряющей тренировки на стадионе Икта перехватила меня и потащила прочь от Института. Я хнычу, повторяя, что хочу поскорее домой. Хотя домом свою каменную ячейку назвала бы с натяжкой – мне просто хочется убежать от столичной суеты, пусть и в комнату, полную соседок.

Всё во мне меняется, когда недолгая, но извилистая прогулка заводит нас на небольшую покатную площадку^[7] – здесь никого и много-много подвижных досок. Они небрежно сложены стопкой и скреплены между собой.

– Не знала, что тут тоже так веселятся. Как дома прям!

Обычно подвижные доски – детская или застольная забава. Но я обожала их. По херсонесскому дворцу иногда только так и передвигалась – лениво удерживала себя на двух ногах, пока доска сама тащит меня по бесконечным закрытым коридорам.

– Да на них никто давно не катается, – недовольно ворчит Икта, пока я вытаскиваю одну доску из пачки, одновременно изучая надёжность колёс. Болят ли мои ноги? Да. Откажу ли я себе в удовольствии опробовать синдскую доску? Точно нет. Сама удивляюсь, как до сих пор не пыталась их отыскать. Полосы, по которым мы шли, имеют хорошую основу, но занесены песком, такова природа – но вот нашлось гладкое твёрдое место, где камни сложены таким образом, что на их стыках не запнётся ни нога, ни колесо. То, что нужно для катаний.

Я становлюсь на одну доску и проверяю её на прочность, подпрыгивая на ней. Икта охает и спешит сделать мне замечание (она в своём стиле):

– А если сломаешь? Они принадлежат полису!

Едва сдерживаю смех, который сбил бы моё ровное дыхание. Владеть собой – вот и весь секрет баланса. Я стараюсь не раскачиваться, чтобы не сломать доску. Пробую сначала короткий проезд, а затем и вовсе ловко верчу доску под ногой. Не проходит и тысячи ударов сердца, как Икта просит прекратить ломать никому не нужные доски вечером на пустом катке. Она снова настойчиво повторяет, будто пользоваться ими больше не принято.

– А у нас в Боспоре ещё как принято. Чем же вы занимаетесь тогда кроме бега и прыжков, страна атлетов? – я издевательски щурюсь. Икте повезло быть поджарой от природы, и в искусстве атлетики у неё есть ничем, кроме везения, не оправданная фора. Ей нужно стараться меньше, чем тем, кто ради спорта бросил всего себя на его алтарь.

– Ты уже приличное время живёшь в Синдике, а до сих пор не разбираешься в стоящих развлечениях. Нужно приобщаться! Например, сходить в горные родники, откиснуть. Это даже тебя сделает похожей на синдку.

Мысль показаться обнажённой на людях сильно смущает меня. Я недостаточно хороша, чтобы встать наравне со стройными и подтянутыми студентками. В Институте благо есть изолированные каменные чаши, выложенные непривлекательными мозаиками, но они достаточно малы, и вода в них горячая, потому что хранится в стальных резервуарах. Вода меняется в них очень долго, собирая постоянные очереди из желающих искупаться. Мыться там – необходимость, а вот родники, видимо, хороши и прохладны, ведь перенаправляются из питьевых источников, которые обслуживают аварцы… Икта мечтательно тянет:

– Живая вода – это блаженство. Часть её – солёная и бурлящая, прямиком из моря, а вторая половина – холодная река с горы. Перегородки вкопаны прямо в песок, дно выложено гладкими камнями.

У Икты поразительный гипнотизирующий голос, и я – заворожённая – представляю себя в море, которого боюсь, среди тех, кого стесняюсь. Соскакиваю с доски и сдаюсь – возвращаю её обратно в стопку к остальным, чтобы не позориться своим устаревшим увлечением.

– Звучит как-то… ну… некомфортно.

– Ну, знаешь, это вообще-то удовольствие не из дешёвых. Условия лучшие. Людей совсем немного. Да и чего смущаться, там таких, как ты…

Она хочет, чтобы я за неё заплатила, и почти не скрывает этого – мешок с золотом стоит прямо среди наших вещей в жилой комнате, но никто не крадёт у меня, потому что не принято – или потому что я могу дать монет сама. Да и никто по доброй воле не полезет в открытое море, но, если организовать всё как закрытую вечеринку для избранных и богатых молодых людей, только дурак откажется поплескаться в солёной воде. А потому бояться действительно нечего. И всё же я пожимаю плечами.

– Икта, мне мирские радости не близки; на кону стоят моя честь и грядущее величие. Сходим на родники после того, как я одержу победу в Играх, – мой голос меняется на торжественный, как предпочитает говорить Ираид, когда не похож на дурака.

Пойманная на хитрости, Икта мне ехидно улыбается. Немного снисходительно, и сама холодеет, как родник.

– Ты всё ещё веришь в это? Взрослая же девочка.

Я осознаю, что моя судьба может идти вразрез с чемпионством. Мне выпало держать лавры и победы, и власти. Смотрю на свои руки, избегая пристального недружелюбного взгляда. Может, мои кисти слишком нежные для снарядов, может, я не смогу использовать свои ладони, чтобы держать вес всего тела, но дать Икте в нос кулаком всё же смогу. Смогу? Я еле сдерживаюсь.

– Верю во что? В Солнце? В то, что Он выберет меня, его наследницу и посланницу? В то, что лишь Олимпийские игры объединят наш жадный, хитрый и утративший все нравственные идеалы Союз? – щурюсь, ожидая её реакции, но она молчит. – Да, верю. И тебе советую, красавица.

После достаю из набедренного мешочка золотую монету и бросаю в вырез её хитона награду за сопровождение, которой она так жаждала. Обещаю себе никому не доверять.

– Это за твою притворную дружбу.

Я переменилась, когда Ираид одной лишь своей верой в меня удержал меня в планке столько, сколько требовалось. Сила, может, и в мышцах – в их проработке и тренировке, но сила ещё и внутри меня, в стержне солнечного света, с которым я рождена. Наивно думать, сказала бы я себе, будучи в Боспоре, что ноги моих противников переломаются, лишь бы я смогла их обогнать. Но, возможно, если мой божественный родитель поверит в меня, как верим в него все мы, если признает мою избранность, как признавал прочих своих детей, – тогда и я могу одержать победу. И дело тут не в моём мягком и дряблом теле и даже не в моих талантах. Только в Его священном выборе. Сомневаюсь, что мой предок, первый сын Солнца – кузнец из легенд был так уж искусен, как о нём говорят до сих пор. Мне кажется, что стальные завитки в Колхиде сделает даже слепой мастер, потому что это их родное ремесло. Возможно, мне не обязательно быть самой лучшей. Это меня успокаивает.