– Из-за моря. Испаряется же вода, и мы ею дышим. Ты вообще учился? – иронично спросила Атхенайя.

– Мы дышим водой? – я был шокирован.

Да, иногда, если быть у моря, слишком долго и глубоко дышать – занимаясь спортом, например, – то начинает кружиться голова и клонит в расслабленный сон прямо на песке. Но я не думал, что дело именно в воде. Найя отмахнулась от меня, как от попрошайки. Хотя она совершенная и добрая… вряд ли отмахивается от нищих, скорее подаёт монетку.

Вместе с помощником она оттащила царевну в закуток, а оттуда безвольное тело подхватили ребята помоложе и унесли несчастную в студенческие покои. Я бесполезен, а потому жду, пока Атхенайя вернётся ко мне, и продолжаю докучать ей расспросами:

– Ты же вызвала меня не для знакомства? Ты сказала, поручение особое. Хочешь царевну пристроить ко мне?

– Говоришь так, словно я тебя женю, а ты староват, – Атхенайя сразу смутилась, ведь я её планы всегда раскусываю почти сразу, как орешек с миндального дерева. – Тебе надо поднатаскать её, вот и всё.

– Так зачем она сюда приехала? Царевны не любят институты. Ни одна здесь не училась.

– Она у нас единственная. Слушай, – Атхенайя схватилась за голову, словно всё происходящее – чужая и очень неприятная ей идея. Меня посетила мысль, что так оно и было. – Она не атлетка.

– Какого солнечного?!.

Атхенайя толкнула меня к стене и прижала ладонь ко рту.

– Ты должен сделать всё, чтобы она победила в соревнованиях. Вопрос выбора не стоит. Она Его наследница, и мы должны её уважать.

Я замычал под крепкой ладонью Атхенайи. Хотел сказать: «Ты что несёшь, душа моя?» – но холодные пальцы только сильнее сжали мою челюсть.

– Ты – её Путеводный в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Приведи эту девочку к победе – и никогда больше не будешь работать. Ни в этом Институте, ни вообще где бы то ни было.

Мои глаза задали лишь один немой вопрос: «Сколько золота?» Боспорское царство кого угодно купит золотом, даже меня.

– Сможешь отлить себе новую ногу из него, и ещё на запасную останется.

Я не разочарован в Найе, хотя, быть может, и должен был. Парфелиус приказал Институту, а она – идейная – лишь подчиняется. Даже Боги вынуждены пристраивать своих детей в Синдике – настолько тут тяжело выбиться наверх.

Я медленно кивнул и поцеловал её ладонь. Мне хочется верить, что я согласился на эту преступную затею только ради Найи – мне было приятно, что она до сих пор обо мне печётся как о родном, мне хотелось ответить ей тем же. Но, как я и сказал, Боспорское царство может купить золотом кого угодно, даже меня.

– Приятно пахнешь, – почти бессвязно пробормотал я. Найя коллекционирует масла и, нанося на тело новое, каждый раз становится совершенно другой. Если ослепну, не смогу понять и узнать, когда она придёт попрощаться.

Меня бросает во вчерашний день, когда, остановившись на отдых посреди жаровни, я заметил своё проклятье в лекционной. Сверлю Ксанфу – вверенную мне царевну-боспорку – взглядом через учебную арку. Как извращенец. Или злой дух атлетов-неудачников.

Зачем я согласился? Что я буду с ней делать?

Простым ученикам на истории искусств даже голову вбок не повернуть – вот у кого мне бы поучиться учительской строгости. Ксанфа приступила к занятиям вместе со всеми и, судя по хмурым бровям, пыталась вслушаться. Все смотрят на доску для объяснений: на ней расчерчены схемы, которые я даже не пытаюсь понять. Свой срок я отучился – правда, из-за состязаний почти все занятия зачлись мне по причине «Ну как вы завалите Ираида? Он же гордость нашего Института!».

Ковыляю ближе к колонне арки и бросаю камешек царевне под ноги. Она испуганно вздрагивает, оглядывается дважды в неверную сторону – и, только полностью повернувшись, видит в арке меня. Она тут же получает замечание, но я всё равно бодро машу ей рукой и вижу, как ясность сознания в её глазах гаснет. Бросаю ещё один камушек, попадая в плечо, и корчу гримасу, мол, хватит придуриваться: второй раз падать в обморок при виде меня – перебор.

Киваю в сторону выхода. Она резко встаёт без разрешения и громогласно говорит:

– Я ухожу.

И, не дождавшись разрешения, движется к выходу. Учитель истории и однокурсница вместе кричат ей вслед:

– Ты не можешь просто встать и…

– Могу. Благодарю за эту yw#8@*%^&m.

Она лучисто улыбается. Последнее слово я не понял: наверное, это боспорская крепкая брань. Я вскидываю кулак вверх – первая победа! Она довольно смелая, может быть, у нас есть шанс.

Я больно падал с пьедестала. Почти всю жизнь моё имя венчало различные таблички: здесь – аллея победителей в мою честь, там – прохладная терма, которую я открывал. В родном полисе стоит моя скульптура. Весь я – Ираид, сын Перикла – для обычных людей и по сей день продолжаю быть известным атлетом и героем.

Мало кто знает, почему меня последние годы не видно на полосах препятствий. Трубить о падениях не принято. До Боспорского царства молва, видимо, тоже не дошла.

– А где твоя нога? – удивлённо моргает девчонка, глядя на подмену.

– А где твоя тактичность?

– Я царевна.

– А я твой Путеводный учитель. Вопросы?

Она тут же закрывает рот, словно решает придумать парочку. Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

– Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

– Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.

– Я знаю. – Ксанфа глубоко дышит и все силы вкладывает в следующие свои слова: – Так ты сделаешь меня чемпионкой или все легенды о тебе – ложь, Ираид, сын Перикла, величайший чемпион Союза?

Как неприятно эти слова звучат в царском исполнении.

– Да, – говорю я бездумно. – Конечно смогу. Пошли, – а у самого ноги еле идут от хищно напавшей неуверенности. Меня нелегко подловить на таком, ибо я всегда разыгрываю перед трудностями роль отважного дурака. – Сначала перекусим. – «Потому что мне нужно присесть», молча сглатываю усталое признание.

Ксанфа возмущённо охает от резкой перемены моих намерений. Я не хочу считать, сколько у нас осталось возможностей потренироваться до Олимпиады, но взгляд невольно падает на Лазареву мозаику, которая совсем скоро будет завершена. Он замечает меня во дворе и откидывается назад на своих строительных ремнях-креплениях, чтобы, уперевшись ногами в стену, помахать освободившейся рукой.

Я киваю, молча хватаю Ксанфу под локоть и, насколько мне позволяет нога, тяну её в трапезную. «За едой решаются войны», – говорила моя сердобольная мать-кухарка, чья собственная мать – моя бабушка – разделывала и жарила для глав будущего Союза барана с виноградом, которого съели в знак дружбы народов. Говорят, до объединения в Союз республики сильно бранились между собой. Синды нападали на боспорцев через пролив, те отвечали стрелами с башен своих крепостей; аварцы никого не пускали к своим горным рекам – сильно не хватало чистой воды кое-как уцелевших источников (а сохранять их до сих пор могут только аварцы); а скифы без разрешения проникали в дома ко всем, к кому могли. Что до Колхиды – Лазарь говорит, что им и без Союза хорошо жилось и в него их втянули силой – ради стали и камня для домов. Благо, из содружества пользы и правда больше, чем из вражды. Только вот не было бы Союза – не было бы необходимости тренировать боспорку к Олимпиаде, в которой ей ни за что не взять ветви первенства. Люди всю жизнь изучают искусство атлетики, тренируются, состязаются друг с другом. Нельзя нагнать подобный опыт в короткий срок.

– Бодрящее питье, – я наклоняюсь к каменной арке для выдачи еды и едва не зеваю приятной девушке в лицо. – Два бодрящих питья.

– Обычное или с виноградным соком? – уточняет она, используя каменные счёты для моих пожеланий.

– С виноградным соком и… – я поглядываю на Ксанфу. Она непонимающе жмёт плечами. Напитки в республиках сильно разнятся. – Второе обычное. Это – к двум трапезам. Одна учительская, другая студенческая.

– Монетами или вычет из жалованья?

– Мы на особых условиях, – я намекаю на свою выслугу лет, именитость и всё такое. Ну и на отсутствие ноги, которое мне помогает бесплатно пользоваться услугами извоза и питания.

Приёмщица немного подозрительно меня оглядывает, а после упирается взглядом в Ксанфу и удивлённо моргает. Неужели она узнала не меня, а царевну? Девушки тут же радостно здороваются друг с другом на боспорском языке. И тут же на меня льётся сильный и звонкий незнакомый трёп, который я даже при всём желании разгадать не смогу. Этот барьер меня обижает.

Трапезная устроена таким образом, чтобы все студенты и учителя сидели за общим длинным столом. Здесь глухой прохладный камень и системы охлаждения работают на износ – всё ради тех, кто ест днём и готовит ночью. Я беру опахало из специального ящика и с небольшим усилием сажусь на скамью спиной к столу.

Оказавшись перед столом и скамьёй, Ксанфа застывает вместе с едой. Она явно испытывает трудности с пониманием, как можно учиться и есть в таком положении; я бывал на приёме в её царстве, там пищу принимают лёжа в каменных ракушках. Занятно, но у меня было несварение после того вечера. Что ж, она ещё нашу еду не пробовала.

Институт не про богатство и праздность, и трапезы здесь скудны на разнообразие, но главная задача еды – быть сытной. Я замечаю, как Ксанфа легко удерживает оба подноса и не роняет и капли бодрящих напитков из стаканов – настолько её руки пластичны и изящны.

– Занятный талант, – задумчиво произношу я.

– Я умею лавировать с фруктовыми подносами по комнате, имитируя танец с кем-то, – ибо обычно я одна в такие моменты, – делится она, усаживаясь рядом и с некоторым стеснением перебрасывая ноги через скамью, спрятав голые колени под столом. Я смотрю на её тело критически, но стараюсь не осуждать. Сильный материал, если будет податливым – то форму из него можно слепить любую.

Ей неловко под моим пристальным взглядом. Я отворачиваюсь, стараясь соблюдать нормы приличия. А затем отламываю кусок лепёшки голыми руками, чтобы подать ей пример и показать, как справиться с нашим обедом.

– Главное в спорте – иметь достаточно сил на него, а силы надо брать из полезной еды, это лженаука питания постановила. Лепёшки и мёд надо исключить, а вот бобовая похлёбка – самое оно. Будет и мышечная красота, и здоровье. – Я стараюсь говорить твёрдо, но сам не верю, что бобы вкуснее лепёшки. Будь моя воля, я бы предложил ей другую, вкусную еду. Но я такой избегаю, иначе придётся освобождать перегруженный желудок. – Так что ешь.

– Я такое не хочу, – она морщит нос, наблюдая, с какими звуками я поглощаю похлёбку из красной фасоли. Синдика сознательно отказалась от мяса – его запасы негде хранить, какой глубокий погреб ни копай. Иногда аварцы спускают нам что-то свежезарезанное – или ещё живое, если речь идёт о жертвоприношении Богам, – и тогда на празднествах горят костры для жарки. Прочее же испортится и загниёт меньше чем за ночь. Лично я почти каждый день ем бобы и лелею сладкие мысли о редкой, выловленной с утёсов колхидской рыбе (какие талантливые там добытчики!), которой меня угощает Лазарь. Теперь она ему не нужна, ещё в детстве переел – тогда её было много.

– Еда – главный залог выживания, а не роскошь. Не поешь сейчас – после тренировок будешь в полуобмороке и опять не запомнишь, где и как спала.

Она резко от меня отодвигается и пихает за собой поднос. Пьёт прохладный бодрящий напиток и ест, но так лениво и медленно, что редкие гости трапезной (те, у кого перерывы начинаются раньше или позже обычного) смотрят на неё с недоверием и тревогой: не заболела ли? Капля напитка стекает по её подбородку, и она подхватывает её пальцами и тянет их в рот – облизать. Парень в углу давится, шокированно охают и девушки, и я легко бью Ксанфу по руке.

– Давай-ка без своих царских замашек соблазнительницы.

– А что такое? – она стремительно краснеет. У меня её вид не вызывает никакого вожделения, но вот студенты помоложе падки на такие представления. – Я впервые за два дня чувствую себя уместно. В Боспоре есть надо красиво, иначе тебя посчитают расточителем. Но это… ужасно на вкус.

Я недовольно поджимаю губы. В чём толк Союза, если люди в нём продолжают жить будто бы в разных мирах? Быстро доедаю свой обед, чтобы действительно не быть расточителем, и требую от неё того же самого.

– Я твой Путеводный, а значит, на время – Бог и отец. Моя задача – тренировать твои навыки и обучить искусству атлетики. В чём ты хороша?

– Ни в чём, – вызывающе отвечает она.

– Отлично! – Я энергично стучу кулаком по столу. Обожаю бодрящий напиток за это чувство – сердце рвётся из груди, а потому и время кругом ускоряется. – Значит, не придётся тебя переучивать. Знаешь ли ты, что атлетов к Олимпиаде готовят с детства?

– Знаю.

– Помнишь ли ты, что я стал чемпионом Олимпиады четыре раза подряд и потому знаю толк в том, как её выигрывать?

– Помню, – она устало прикрывает глаза, когда говорит это.

– Осознаёшь ли ты, что быть избранницей Солнца – тяжкий долг, который будет сопровождать тебя всю жизнь? – Я, превозмогая боль, подскакиваю на ноги, чуть пошатнувшись в её сторону. Иногда я забываю, что уже не так подвижен, как в юности.

– Осознаю… – она смотрит на меня и скользит взглядом ниже пояса. Лучше бы я предстал перед ней обнажённым, чем видеть выражение её лица, когда глаза Ксанфы останавливаются на уровне сочленения здоровой плоти и подмены, ничем не похожей на здоровую ногу. От стыда я чуть не падаю. Её голос слегка дрожит, заканчивая фразу: – И тоже готова многим пожертвовать ради своего царства.

Её ободряющая улыбка запомнится мне надолго. «Постараюсь её не подвести», – обещаю себе я. Не ради золота или Атхенайи. А ради будущего поколения. Я же учитель. Вроде как это мой долг.

– Так примешь ли ты, царевна Александрийская, каждое слово и каждый приказ? Клянёшься ли ты выполнять мои указания и тренироваться до грани?

Ксанфа поднимается тоже, возвращаясь взглядом к моим глазам. Она так близко, я неосознанно чувствую силу её души и тела. Если понадобится, я сам подниму её выше, к самому Солнцу, чтобы она доказала Ему, что наследница, а не самозванка.

– Клянусь.

Мы ритуально жмём друг другу предплечья и допиваем напитки из бокалов друг друга, чтобы доказать свою верность.

– Что ж, – я шумно выдыхаю. – Тебе придётся попотеть.

Она страдальчески стонет.