«Плохая идея, – не говорю этого вслух, чтобы не портить ей настроение, – какие нам аварские лошади, если мы в песок не научились прыгать?» Эта потребность в объединении Союза… якобы честность и равенство. И при этом – я почти остался за гранью ранее привычной жизни, и вернуться не поможет ни одно соревнование. Разве это честно?

Я печально гляжу на горизонт – знакомое мне буйное море вдалеке, чистое небо, тонущий в жаре привычный мир – не хочу, чтобы он менялся; не хочу, чтобы Бог спускался за своей дочерью, и не хочу, чтобы он выбирал её наследницей на моих глазах. Хочу колотого льда, потому что запыхался от ходьбы – зато потренировался. Постоянные упражнения моему телу не так важны, как раньше, но я всё равно в силу привычки каждый восход и исход нагружаю себя физически, чтобы не терять форму. Невозможно плакать от жалости к себе и напрягать мышцы живота одновременно.

Наконец замечаю Ксанфу в противоположном конце прохода и машу ей рукой. Я даже успел соскучиться по её безынициативному выражению лица и неуместно золотистым, словно отлитым в форме из драгоценного металла волосам.

– Ах, Найя, приятно было поболтать! Но груз ответственности давит, моя драгоценная пропажа объявилась. Пойду я, пока она не передумала отдавать свою жизнь во славу политических игр.

– Да что ты такое несёшь… – стонет она за моей спиной, пока я ловко, позабыв о боли в культе, иду к ученице.

Ученица! Так вышло, что моя – и ничья больше. Конечно, я переплавлю её тело в форму могучей опасной силы. И, коль её и втянули в подковерные игры, пусть обожгутся о раскалённую кожу.

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, жилые ячейки

Я глажу пальцами золотые нити – душу греет весточка из дома. Няня вышила мне платок: на нём ветви чемпионства держат клювами две редкие птицы, нежные их крылышки застыли в неживом полёте. Ощущаю свежесть даже через плоскую картинку: мои полынные масла смягчали ход тонкой иглы, а нитки вымачивались в разбавленном водой воске свечей, освещавших мои покои. Я утыкаюсь в эту ткань лицом и даю слабину. Словно хоть когда-нибудь я была сильной.

Плачу горше, припоминая, что эти птички, которых изобразила няня, – любимицы из золотых клеток, щебетавшие мне колыбельные в детстве. Все живые существа однажды вымрут от беспощадности погоды. Вопрошаю только – достаточно ли Олимпийские игры жертвенны? Но раз Боги дают нам драгоценные отсрочки от новых катастроф – значит, этого хватает?

Легенду, которую няни рассказывали мне, теперь в поучение пересказывают маленьким девочкам почти в каждом бедном и богатом доме Союза. История и не про меня как будто, чужая: и ни одна живая душа не может подтвердить, что она правдива. Может, моя мама, погибшая в солнечной послеродовой горячке, – лишь неприятная случайность, а моя невосприимчивость к прямым лучам светила – одна из неизведанных болезней предков, как та, при которой в нашем мире дети умирают в первый же день от сильных ожогов, даже ни разу не увидев солнца на небосклоне. А у меня всё наоборот, только и всего.

Всё гибнет вокруг меня. Даже кусочек сада соседки в каменном стакане на стойке – погиб. Никто не обвиняет меня вслух, но я слышу немое: от тебя исходит жар, как от отца твоего, и мы все тут иссохнем, никакая вода не спасёт…

Я лежу в ячейке со вчерашнего вечера, всеми оставленная. Глажу подарок и утираю им нос, это же всё-таки платок. Никакого письма от отца или доброго совета от его приближённых я не получила, хотя они зачем-то отправили сюда подарки. Доставить обвалянный в сладкой пудре сушёный виноград – дело небыстрое и нелёгкое. На весточку, похоже, сил не осталось. Не дали о себе знать и мои услужницы-подруги (ладно, может, они неграмотны – прощаю), и арфисты (и эти тоже, забыли…), и даже многочисленные сводные братья и сёстры – они малы и зачаты с чужими дорогими родоспособными жрицами в порыве страха, что я всё же могу подвести отца-царя. Как будто дома остались только те, кому я не нужна. Не могу вспомнить звон золотых колоколов, венчающих наш дворец, – он оповещает о выходе Солнца в зенит и празднует Его существование. «Без Солнца нет жизни», – говорим мы в Боспоре и молимся, молимся, молимся. Лженауку Его оборотов изучают здесь, в Институте, но мне несложно понять, что в движениях Бога есть один закон – на всё Его воля. Я всё ещё верю в моего небесного Отца, но больше не благодарю Восход и не провожаю Исход вечерними молитвами. Что же со мной стало?

Пора вставать. Я некрасиво шмыгаю носом, сморкаюсь в платок и бросаю его в корзину для грязной одежды. Я всё надеваю единожды и оставляю – не знаю, зачем соседки бегают и тратят драгоценную воду на замачивание пятен своей неосторожности.

Форма мне надоела, к тому же она испачкалась. Я обрезаю свой царский наряд острым лезвием, а после смело держу его в зубах, пока нагая хожу по ячейке в поисках подвязных лент для тренировок. У себя не нахожу – я же только начинающая атлетка! – и без спросу беру у одной из соседок, имя которой даже не помню. Раз не помню – значит, не имеет значения.

Отражающее серебро в нашей ячейке маленькое, висит прямо над умывальной чашей. В нём я вижу лишь своё лицо и плечи – не покрасуешься. Но втайне я рада, потому что к новому виду себя целиком не готова. Мне не нравится то, что мои бёдра открыты, а между ними – вмятины от тугой одежды и растёртые покраснения. Форма, выданная Институтом, совсем мне не идёт – она сшита на красивых девушек, а не на таких, как я. Похожих на себя я и вовсе здесь не встречала.

Боспор от меня всё дальше – и хоть я тоскую по белым лежанкам и развевающимся занавесям, скрипучие ширмы Синдики перестали меня будить. Сегодняшнее опоздание идёт мне на пользу: я смазываю раны на бёдрах, растёртых внутри, перевязываю их лентами, фиксирую липкими подвязками растянутые запястья и сбитые локти. И сверху, свободной туникой, набрасываю на себя обрезку роскошной лоснящейся ткани, которая сильно отличается от грубо сотканной формы. Живот я перетягиваю позолоченным корсетом, чтобы скрыть его, хотя прекрасно понимаю, что любимую Ираидом планку так не выдержу. Но я не собираюсь больше даже пытаться.

Я быстро учусь – не знала этого о себе, пока не оказалась в Горгиппии, потому что ничему особо не училась. Заплетаю себе волосы – кривовато, с торчащими прядями, но заплетаю! – хотя недавно ждала несуществующих услужниц для помощи. Украшаю и тело, и лицо, и волосы – всем, что нахожу, – хочу глянуть в маленькое отражение серебра и улыбнуться себе, увериться, что теперь я выгляжу как типичная студентка. Умываюсь водой, втираю в щёки средство от покраснений и умасливаю шею ароматным экстрактом. Меня обычно представляют в выгодном положении – как часть богатств царства Боспор, – но в Союзе я некрасива из-за своего размера и наверняка вызываю насмешки. Я стараюсь украсить себя так, как делают это красавицы Синдики.

Пудрюсь, чихаю и повторяю – интенсивнее, чтобы белые щёки стали кипенными. Виноградным стержнем обвожу губы, теперь они насыщенные, яркие и пахнут вкусно. Разбить Ираиду сердце? Нет, слишком мелкая цель – нужно поразить всех.

Угольным карандашом я царапаю вдоль линии своих белёсых ресниц, закрываю глаза, тру их пальцами, и получается серая дымка, выгодно оттеняющая голубые глаза. Как тлеющие угли. Так и должна выглядеть дочь Солнца. Истинная его дочь.

* * *

– Я хочу назначить церемонию преждевременно.

Говорю это своему Путеводному, когда он в пяти шагах от меня, вместо приветствия. Его тут же нагоняет взволнованная Атхенайя. Может, она тоже услышала мои слова, но я на неё даже не смотрю, благо она держится на расстоянии.

– Чего?

Ираид останавливается как вкопанный, хотя шёл ко мне резво, даже бежал, насколько мог, конечно, позволить себе бег. Лицо его искажается тупым непониманием. Я глубоко вздыхаю; что ж, я и не рассчитывала, что он будет очень сообразительным в первом нашем серьёзном разговоре.

– Я не хочу соревноваться за Отца. Проведите какую-нибудь церемонию – выбор избранника из всех атлетов. Празднично, красиво. Чтобы Солнце снизошёл ко мне и благословил на победу. Очевидно, тогда все мне будут поддаваться из страха его гнева. Так я и стану чемпионкой.

– К тебе? – удивлённо переспрашивает Ираид, прежний избранник того же Солнца. Наверняка все ему поддавались тоже, просто изначально приходилось показывать себя способным и натренированным, чтобы к этому избранию вообще допустили.

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно! – Я резко поднимаю руку и складываю пальцы, показывая жестом, как ему следует захлопнуть свой рот. Мои отросшие ногти угрожающе клацают. – Я не помню твои первые Олимпийские игры, потому как была совсем маленькой, – вру, потому что тогда ещё даже не родилась, – но помню прочие, когда твоя победа была уже предрешена Богами. Тогда ты выходил на постамент, и все решали, что Солнце тебя выбрал. Но в чём смысл такого выбора без соперников?

В проходе тихо – все разошлись на занятия, – и Ираид этой тишины не нарушает. Может, он очарован контуром моих новых нарисованных губ, а может обдумывает сказанную мной справедливую правду. Найя, так и остающаяся позади, лишь изредка смотрит на меня – у неё тяжёлый взгляд, я его каждый раз чувствую.

– Солнце никогда не ошибается. Это же Солнце. Или ты нашла себе достойную соперницу?

– В Его глазах даже ты мне не ровня, учитель.

Я слышу, как Атхенайя ахает, должно быть, хочет вмешаться в наш разговор. И я бы ей позволила, но она так и не осмеливается, словно наши отношения с Ираидом – нечто сакральное и не допускающее участия третьих лиц.

– Вот это я тебя научил хорошему, – Ираид довольно улыбается, кивает несколько раз и складывает руки на груди. Мышцы под его хитоном бугрятся, и я кривлюсь в ответ на его хвастовство. Этот мужчина что угодно выставит как своё достижение? Я смотрю вопросительно в сторону Атхенайи. Она наконец приходит в себя и деликатно кашляет.

– Я неспроста здесь задержалась. – Она берёт нас обоих за плечи, меня за левое, а Ираида за правое, как уравнительница^[8]. – Пожалуй, нам стоит встретиться с главой полиса Парфелиусом, сыном Перикла. Он прибыл в Институт, чтобы наблюдать за приготовлениями к Играм.

Ираид раньше казался мне простым атлетом, который добился всего сам. И он стыдил меня за то, что я царевна. Но теперь мне открылась правда – он тоже корнями произрастает из влиятельной семьи. Теперь я убеждаюсь, что его избранность была заслужена вовсе не трудом и потом.

– Ты брат главы столицы? Что ж тебе не организуют чемпионство?

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно, – передразнивает меня Ираид с наигранным весельем, но я вижу, как его настроение моментально портится. – Считаешь меня хвастливым гадом? Ну, скоро познакомишься с моим братом.

– Я с ним встречалась. Что ж, теперь придётся вынести вас двоих одновременно.

Я героически выпячиваю грудь на мужской манер и решительно киваю, но не учителю – Атхенайе. Похоже, она одна здесь карабкалась на вершину своими силами – остальные же вошли через главный вход по приглашению.

– Тогда заявите ему о визите царевны Александрийской, Атхенайя дочь…

– Мирты и Евноса, – она гордо называет имена и матери, и отца. Насколько мне известно, в Колхиде очень крепки семейные связи.

Наконец-то мы полноценно знакомы, но легче от знания её родословной мне не становится. Повисает молчание, я шуршу одеждами, по удачному стечению обстоятельств (или моему своеволию) совсем не похожими на ученические. Зато они годятся для серьёзной встречи.

– Кстати, при чём тут Александрия вообще? – задумчиво спрашивает Периклов сын, мешая нам с Атхенайей потчевать друг друга уважительными взглядами.

– Ираид! – восклицаем мы обе.

– Что? Странное имя. Столица же Херсонес…

И пока мы с Атхенайей идём в нужном направлении, он продолжает приглушённо рассуждать, плетясь следом, грохоча искусственной ногой о камни:

– И ладно бы твоего отца звали Александрий. Нет же, царя Боспора зовут как кислое вино. Не могли тебе придумать имя попроще?.. И вообще, ты же в гостях – как здесь принято, так и веди себя… Нет, надо командовать и что-то там выдумывать… Я только с учебным планом определился!..

Через пару пройденных пролётов Атхенайя обгоняет меня и перекрывает широкими плечами последнюю перед выходом на улицу арку Института – всего на мгновение, но его я запомню надолго. Она выше меня, и это ощущается острее, когда мы стоим так близко. Предостерегающе нависнув надо мной, деканша произносит:

– На кону не одно лишь твоё величие, а целостность Союза. Игры существуют уже долгое время – с тех пор как наши предки нашли упоминания о них и увековечили в истории, призвав проводить их раз в пять оборотов. Вообще-то Олимпийские игры идут в ногу с развитием содружества, поэтому теперь, когда Ираид больше не может принять на себя роль привычного нам символа…

– Вы меня уже заставили быть живым символом победы, возложив ответственность, хотя я никогда не тренировалась. Моя жизнь стёрта и обесценена. У меня нет достижений. Я слаба и буду посмешищем на честных состязаниях. Позвольте Солнцу решить мою судьбу – верю, что Он не может ошибиться, как не ошибся и с прочими чемпионами. Неважно, как Он решит спустить нам огонь в этот раз. Но мои ладони, моя грудь, вся я – готова принять его. Только Солнце приведёт меня к победе.

– Есть и другие Боги, – зачем-то напоминает мне Атхенайя.

Солнце выбирает Ираида каждый раз. И каждый раз Ираид побеждает; значит, одержу победу и я. Пусть столицу Синдики охватит хворь, пусть случится очередная вспышка – но любой ценой эту победу одержу я. Либо же сама погибну на том самом стадионе от стыда.

– У меня только один бог. Он меня уже выбрал своей дочерью.

Атхенайя поджимает губы, обезоруженная моим горячечным ответом. Делает шаг назад, словно не хочет, чтобы её тень заслоняла меня.