Цитаты из книг автора «Синиша Малешевич»

Марвин и Ингл (Marvin и Ingle, 1999) рассматривают национализм как гражданскую религию, проповедуемую под священным флагом, и утверждают, что само существование нации зависит от периодических «тотемных жертв» со стороны ее молодых представителей, поскольку война — это средство, с помощью которого нации восстанавливают свою силу и достигают групповой солидарности. По мнению Энтони Д. Смита (A. D. Smith, 2003) и Хатчинсона (Hutchinson, 2007), военный героизм, выраженный в памятниках «славным мертвецам», устанавливает этические параметры, определяющие будущие действия, поскольку связывает потомков моральными обязательствами перед погибшими героями.

групповая сплоченность и однородность являются не причиной войны, а ее продуктом, возникающим в результате войн и межгруппового насилия. И здесь классическая «воинствующая» социальная мысль остается незаменимой. Начиная с ранних исследований Зиммеля и Самнера о влиянии конфликтов на формирование групп, большинство подходов основываются на том, что насильственная конфронтация и война усиливают внутригрупповую гомогенизацию, укрепляют коллективную солидарность и даже способны создавать группы. Отказавшись от традиционных представлений, Зиммель (Simmel, 1955: 13–17) переключил свое внимание с деструктивных качеств межгруппового конфликта на интегративные. Он не только трактовал конфликт как позитивный вид социации, создающий единство группы, но и рассматривал его как интенсивную форму социального взаимодействия, как активный мобилизующий индивидов процесс, мотивированный стремлением «разрешить противоречивый дуализм; это способ достижения некоего единства»82. Более конкретно, он связывает возникновение национальной солидарности исключительно с наличием внешней угрозы: «По существу, Франция обязана осознанием своего национального единства только борьбе с англичанами, и только мавританская война превратила испанские области в один народ». Аналогичным образом Самнер (Sumner, 1906: 12) подчеркивает важность внешней угрозы для формирования внутреннего единства группы: «Экзистенция ­войны с чужаками — это то, что создает мир внутри», и именно эта потребность «также приводит к созданию управления и закона внутри группы».

в политических целях и опирающийся на два центральных столпа — социальную организацию и идеологию, ни один из которых не может полагаться исключительно на эмоциональные или биологические реакции. Простой волюнтаристский взгляд на войну как на продолжение личной вражды, только в больших масштабах, игнорирует ее организационную сложность, ситуативную обусловленность, относительную историческую новизну и социальную укорененность

На самом деле успешность военных действий зависит от институциональной и инструментальной рациональности, которая, напротив, требует укрощения человеческого гнева и физической агрессии. Война не является продуктом ни биологии, ни психологии. Это социальный институт, использующий военную силу и принуждение

Именно в этом смысле «синдром Эйхмана», при котором чувство этической ответственности индивида устраняется бюрократическим усердием и строгим исполнением приказов, в действительности проявляется только в современную эпоху развитой социальной организации. Инструментальная рациональность административного аппарата, таким образом, трансформирует мораль в институциональную эффективность.

В то время как британские и французские СМИ изображали Германию безжалостной, дикой в своем милитаризме и стремящейся уничтожить все достижения цивилизации, немецкая пропагандистская машина интерпретировала войну в терминах борьбы «за сохранение уникальной культуры против славянского варварства, с одной стороны, и фривольности и декаданса французской цивилизации, а также материализма англосаксов, с другой»

Иными словами, национализм, особенно в своем агрессивном, ура-патриотическом проявлении, хотя и представлялся новой очень мощной идеологией, все еще оставался уделом меньшинства европейского населения, однако, поскольку ключевые институциональные механизмы распространения националистических идей, такие как государственная администрация, образовательные учреждения, издательства и СМИ, находились в основном в руках милитаристов, почитание национального государства как священного объекта для самопожертвования стало главной социальной ценностью. Изучение «воинствующей» классики, культ героизма и мужественности, отсутствие ужасов войны в Европе в течение более чем сорока лет — все это способствовало формированию

Революционный пыл и вера в то, что они борются против сил тьмы за выживание единственного в мире справедливого — а значит, рационального и морально превосходящего иные аналоги — государства, побуждали тысячи новобранцев брать в руки оружие.

приверженности таким абстрактным принципам, как свобода, справедливость, равенство, братство или национальное самосознание. Как только крестьяне и городская беднота стали считать себя морально равными своим бывшим начальникам — епископам, аристократам и буржуазии, — наступила настоящая эра идеологии. В этом контексте я представляю концепцию центробежной (массовой) идеологизации, подразумевающую значительно более широкое распространение идеологических дискурсов, которые хотя и исходят из центра определенной социальной организации (например, от государства, общественного движения, религиозного института, армии и т.д.), но при этом имеют сильный общественный резонанс.

преподнесения индивидуальных проявлений храбрости и братания с толпой акцент был перенесен на обеспечение безликости солдат, одетых в одинаковую форму и размещенных в казармах вдали от взглядов гражданских лиц. Как подчеркивает Гидденс (Giddens, 1985: 230), с одной стороны, «в армии, если рассматривать ее как организацию, униформа выполняет ту же дисциплинирующую функцию, что и в других учреждениях закрытого типа [тюрьмах, больницах, полицейских участках, школах и т.д.], помогая лишить человека тех индивидуальных черт, которые могут мешать работе рутинизированных моделей повиновения». С другой стороны, униформа отличает гражданских лиц от военных, однозначно указывая на то, кто именно «относится к специалистам по применению средств насилия». Профессионализация армии, начавшаяся в XVII веке с появлением первых военных училищ и подготовленных профессиональных офицеров, достигла своего апогея в конце XIX — начале XX века. С этого момента вооруженные силы стали управляться высокоспециализированными профессионалами, которые проходили длительную институционализированную подготовку, были отделены от остального общества, имели четко выстро­енную систему продвижения по службе, основанную на навыках и опыте, руководствовались строгой системой абстрактных правил, подчинялись обезличенному