Между рожденными народом мифами и его реальными обычаями порой встречаются значительные расхождения. Особенно когда речь идет о пожилых людях в примитивных обществах. Многие из наиболее бедных общин мифически превозносят старость. Эскимосы придумали немало легенд о чудесном спасении старейшин: задумывавшихся о том, чтобы от них избавиться, постигала страшная кара. В других легендах пожилых изображают могущественными магами, изобретателями и целителями. Нередко первобытные общества представляют своих богов в облике великих старцев, мудрых и могущественных. В эскимосской мифологии богиня Нерривик – престарелая женщина, живущая под водой вместе с духами умерших; порой она отказывается защищать охотников на тюленей до тех пор, пока шаман не придет и не расчешет ее волосы. В других мифах это старушка, управляющая ветрами. У индейцев хопи ремесла были изобретены старухой-пауком. Примеров можно привести бесчисленное множество. И тем не менее мы убедимся, что эти легенды никак не влияют на повседневную практику.

Столкнувшись с крайней нищетой, люди оказываются в плену непредсказуемости: настоящее становится их единственной реальностью, а будущее – жертвой момента. В условиях сурового климата, лишений и ограниченных ресурсов старость человека подчас напоминала старость зверей. Таковой была участь якутов, которые вели полукочевой образ жизни на северо-востоке Сибири; занимаясь разведением крупного рогатого скота и лошадей, они сталкивались с лютыми зимними морозами и летним зноем. Большинство голодало на протяжении всей жизни.

В этой малоразвитой цивилизации знания и опыт не имели никакой ценности. Религиозные убеждения практически отсутствовали, зато магия играла важную роль, особенно в форме шаманизма^[31]. Шаманское посвящение обычно происходило в зрелом возрасте, и полученные в его рамках способности закреплялись за человеком до конца жизни. Только старейшины пользовались уважением как опытные шаманы. Семья была патриархальной, отец владел стадами и располагал абсолютной властью над детьми, включая право продавать или убивать их; девочек часто лишали наследства. Если сын оскорблял отца или нарушал его авторитет, отец лишал наследства и его тоже. Тираническая власть отца над семьей ослабевала лишь тогда, когда ослабевал он сам. Тогда же сыновья отнимали у него всё нажитое, оставляя его на произвол судьбы. Воспитанные в жестоких условиях своего детства, они не испытывают сострадания к состарившимся родителям. Один якут, которого обвиняли в жестоком обращении с матерью преклонного возраста, говорил: «Пускай плачет! Пусть голодает! Из-за нее я тоже постоянно плакал, ей было жалко на меня еды. Она колотила меня без причины». По словам Трощанского, прожившего 20 лет в качестве ссыльного среди якутов, стариков выгоняли из их домов и заставляли побираться; сыновья могли сделать из них прислугу, их избивали и обрекали на тяжелый труд. Другой исследователь, Серошевский, сообщает: «Даже в домах относительно достаточных я встречал таких живых скелетов, худых, морщинистых, полунагих, а то и совсем голых, прятавшихся по углам, откуда они выползали только в отсутствие посторонних, чтобы погреться у камина, подбирать вместе с ребятами крошки брошенной пищи»^[32]. Если дело касалось дальних родственников, складывалась еще более плачевная ситуация: «Они оставляют нас медленно умирать от голода и холода, как зверей – не людей». Чтобы избежать этой ужасной участи, порой старики могли попросить своих детей заколоть их ножом в сердце. Недостаток пищи, низкий уровень культуры и порожденное патриархальными устоями презрение детей к своим родителям – всё это сыграло против стариков.

Схожее положение вещей наблюдалось у айнов до того, как этот народ попал под влияние японской цивилизации. Очень холодный климат и скудный рацион, состоявший в основном из сырой рыбы, привели к тому, что их общество оставалось до крайности неразвитым. Они спали на земле, охотились на медведей или рыбачили, у них было мало посуды. Имевшийся у пожилых людей опыт высоко не ценили. Религия айнов сводилась к грубому анимизму: храмы и культы отсутствовали, но богам они подносили ритуальные веточки ивы, инау, которые считались священными. Айнами было придумано несколько песен, но никаких торжеств или церемоний у них не было. Их главным и, по сути, почти что единственным развлечением было употребление спиртных напитков. Таким образом, у старших поколений не было традиций, которыми можно было бы поделиться с потомками. Кроме того, по достижении детьми половой зрелости матери отворачивались от них, теряя всякую привязанность. Пренебрегали айны и одряхлевшими родителями. К женщине на протяжении всей ее жизни относились как к изгою; она много работала и не участвовала в общих молитвах, и в старости ее положение лишь ухудшалось. В 1893 году Лэндор^[33] побывал в хижине айнов и рассказал об увиденном: «Подойдя поближе, я обнаружил массу седых волос и два крючка – две тощие человеческие ступни с длинными, загибавшимися ногтями; вокруг на полу были разбросаны горстки рыбьих костей, повсюду в этом углу скопилась грязь; запах стоял отвратный. Из-под груды волос слышалось чье-то дыхание. Я убрал волосы, дотронувшись, и тут, с ревом, две кости – чьи-то иссохшие руки – потянулись в мою сторону и схватили мое запястье… От нее остались лишь кожа да кости, эти длинные волосы и ногти ужасали меня… она почти ничего не видела, была глуха и не могла вымолвить ни слова; она, очевидно, страдала от ревматизма, сковавшего ее руки и ноги; свой след на ней оставила проказа. Это зрелище было до того кошмарным, что смотреть было противно и унизительно. Ни деревенские жители, ни ее сын, живший с ней в одной хижине, не обращались с ней дурно. И всё же она была никому не нужным предметом, отбросом, и относились к ней соответственно; время от времени ей подкидывали рыбу».

Крайнее неблагополучие является определяющим фактором: оно душит всякое сочувствие. Индейцы сирионо, живущие в лесах Восточной Боливии, никогда не губят своих младенцев, несмотря на то что многие из них рождаются косолапыми; они любят своих детей, которые платят им тем же. Но этот полукочевой народ страдает от постоянного голода. Сирионо живут в дикой природе, не имея ни украшений, ни инструментов, почти без одежды; они спят в гамаках, умеют делать луки, но не каноэ, потому передвигаются пешком. Они не умеют самостоятельно разводить огонь, поэтому повсюду носят его с собой. Домашнего скота у них нет. В сезон дождей они прячутся в пыльных хижинах; они умеют выращивать некоторые растения, но в основном питаются дикими овощами и фруктами. В сухой сезон они занимаются рыбалкой и охотой. У них нет мифов, нет колдовства, они не умеют ни считать, ни измерять время. У них отсутствуют социальные и политические организации; никто не занимается правосудием. Недостаток пропитания вызывает серьезные разногласия: каждый борется за свою жизнь. Это существование так безжалостно, что к тридцати годам силы начинают угасать; к сорока годам человек оказывается изнеможенным. Дети пренебрегают родителями: когда дело доходит до распределения пищи, о них просто забывают. Медлительность стариков мешает племени передвигаться. Холмберг делится таким случаем: «Накануне перед походом мое внимание привлекла старая женщина, лежащая в гамаке, слишком больная, чтобы говорить. Я спросил у вождя деревни, что с ней будет. Он направил меня к ее мужу, который сказал, что ее оставят умирать здесь… На следующий день всё село ушло, даже не попрощавшись с ней… Три недели спустя я нашел гамак и останки той женщины».

Менее бедствующие, чем сирионо, фанг, численностью около 127 000 человек, проживают в северных районах Габона и в большинстве своем находятся в очень неустойчивом положении. Частично обращенные в христианство, испытавшие влияние европейской культуры, они находятся на этапе перехода от утраченных традиций, более непригодных, к новой этике, еще не сформировавшейся.

Долгое время они обеспечивали свое существование военными и экономическими завоеваниями: старейшины обладали политической властью, но именно совет молодых руководил походами. Подвижный образ жизни, обусловленный такими походами, препятствовал созданию устойчивой иерархии, и посему лидеры этого народа постоянно сменяют друг друга по сей день. Фанг расселены по нескольким деревням с подвижными границами. В наши дни их основными занятиями являются охота и рыбалка. Существует также оседлое крестьянство, занятое в основном выращиванием какао и достигшее определенного благополучия. Во всех этих общинах наибольшим уважением пользуются их самые состоятельные члены. Прежняя религия фанг, почти утраченная из-за христианизации, основывалась на культе предков, которым поклонялись через их черепа, хранимые в специальных корзинах; тот, кто имеет такую корзину, обладает и властью. Корзина могла передаваться по наследству или доставаться за умственные и нравственные качества. Возраст (не считая глубокой старости) считался преимуществом, меньшим, впрочем, чем личные способности. Главой семьи являлся старший из трудоспособных взрослых. Его пожилые родители жили с ним и сохраняли моральный авторитет до тех пор, пока оставались «настоящими мужчинами» или «настоящими женщинами». Однако влияние женщин было ограничено: их роль сводилась к воспроизводству и труду; в пожилом возрасте тех, кого подозревали в колдовстве, сторонились, что могло обернуться против них; упадок для женщин начинался с утратой способности к деторождению. Мужчина, напротив, достигал своего расцвета, когда у него появлялись внуки, жившие с ним под одной крышей, приблизительно к 50 годам. Но затем, ослабнув, старейшины лишались престижа. Фанг считают, что человек за свою жизнь проходит восходящий путь до зрелости, а затем опускается на низшую точку, чтобы снова вознестись после смерти. Хоть богатство и магические знания могут скрасить немощь старости, в целом пожилые люди отстраняются от общественной жизни и ведут маргинальное существование, окруженные равнодушием. Тех, кто окончательно дряхлеет, презирают настолько, что после смерти их черепа не используют в обрядах. Бездетные пожилые люди особенно тяжело переносят свою участь. Даже среди тех, кто перешел в христианство, они остаются забытыми и бедствующими, особенно вдовы. Раньше их оставляли в лесу во время кочевья. Сегодня, когда деревня перемещается на новое место, что происходит довольно часто, стариков по-прежнему оставляют, обрекая на полное одиночество. Они смиряются с этой судьбой и, как говорят, даже иронизируют над своим положением. Некоторые из них признаются, что «устали от жизни», и просят, чтобы их сожгли.

Тонга – не кочевой народ; поселения этих банту рассредоточены на засушливых землях восточного побережья Южной Африки. Земли принадлежат вождю, который распределяет их среди членов общины. Каждый имеет полное право на плоды своего труда, будь то его собственный труд или работа, порученная женам, так как многие задачи традиционно считаются женскими. Тонга занимаются земледелием, выращивая овощи, в том числе кукурузу и фрукты, разводят скот, включая быков и коз, а также занимаются охотой, рыболовством, резьбой по дереву, изготовлением глиняной посуды. Их фольклор состоит из танцев и песен. Вызванный наводнениями или нашествиями саранчи голод время от времени сменяет периоды изобилия. Порядок совместных приемов пищи строг: первым ест муж, затем дети, потом жена; обычно едой делятся и с калеками, и со стариками. Ни с теми ни с другими, впрочем, особо не считаются: обездоленные, они едва ли вызывают сочувствие. В возрасте от трех до 14 лет дети живут со своими не слишком заботливыми бабушками и дедушками; эти дети, постоянно голодные беспризорники, начинают воровать; мальчикам предстоит пройти крайне суровое испытание – обряд инициации. Позже молодые люди обоих полов переселяются в специально отведенную для них хижину. Они не привязаны к родителям и обижены на халатно воспитавшее их поколение стариков. Взрослея, они черствеют в отношении пожилых людей. Дети, чья жизнь протекает в домах бабушек и дедушек, не любят их, потешаются над ними и нередко отнимают у них пищу. У тонга нет практически никакой культурной или социальной традиции; им ни к чему память о предках. Их религиозные воззрения примитивны. В семье старший из сыновей приносит жертвы духам умерших; те порой являются в сновидениях; им можно задавать вопросы с помощью гадальных костей. На некоторых церемониях зачастую встретишь непристойно танцующих пожилых женщин. Они избавлены от различных табу; только им и девочкам, еще не достигшим половой зрелости, дозволено есть плоть жертвенных оленей. Эти женщины и девочки избегают проклятия своего пола, но мужская община так и остается для них закрытой. Из-за этой необычной ситуации пожилая женщина может не остерегаться некоторых сверхъестественных опасностей – именно к ней обращаются за очищением деревни и оружия воинов. Однако, будучи уже не в состоянии работать на земле – а трудится она до тех пор, пока силы окончательно ее не оставляют, – она становятся обузой, ее немощь вызывает презрение. Нередко на церемониях служат пожилые мужчины. Это не наделяет их никаким особым статусом. Наибольшим уважением у тонга пользуются самые толстые, самые сильные и самые богатые люди; чтобы разбогатеть, мужчина должен жениться на нескольких женщинах, поскольку как раз они в основном выполняют всю работу. Тогда у мужа будет изобилие еды; он устраивает пиры для своих детей, принимает гостей, им восхищаются, его уважают, он имеет большое влияние. Но когда он стареет, становится морщинистым, иссохшим, слабым и бедным, с утратой своих жен он превращается в бесполезный и никому не нужный груз, который окружающие терпят стиснув зубы. Лишь за немногими можно заметить хотя бы тень преданности своим престарелым родителям, чья жизнь в целом полна лишений, так что они часто жалуются на свою участь. Перемещаясь, жители деревни стариков с собой не берут. Многие из них не выживают во время войн; в минуты паники, когда все обращаются в бегство, они прячутся в лесах: там их либо находят и убивают враги, либо они гибнут от голода.

И всё-таки большинство обществ не позволяет старикам подыхать, подобно скоту^[34]. Их умерщвляют в соответствии с особым ритуалом, для проведения которого требуется их согласие (или его видимость). Так было, к примеру, у коряков^[35], которые жили на севере Сибири, в таких же суровых условиях, как и якуты. Их единственным богатством были стада оленей, которых они перегоняли по степям. Зимы были жестокими, долгие походы изматывали стариков. Немногие из них вызвались бы дотянуть до полного истощения своих сил. Их убивали вместе с неизлечимо больными. И казалось это настолько естественным, что коряки гордились своим мастерством: они точно знали, куда нанести удар копьем или ножом, чтобы тот оказался смертельным. Убийство происходило на глазах у всей общины, после долгих и сложных церемоний.

У чукчей, сибирского народа, поддерживавшего связи с белыми торговцами, тем, кто занимался рыбным промыслом, было трудно прокормиться. При появлении на свет детей с физическими отклонениями чукчи убивали их, как и тех, кого им казалось трудным воспитывать. Некоторые старики, сумевшие наладить торговлю и накопить небольшой капитал, пользовались уважением. Другие же становились обузой, и их обрекали на такую тяжелую жизнь, что они соглашались ее покинуть. В связи с этим устраивалось торжество: чукчи ели тюленя, пили спиртные напитки, пели, играли на барабанах. Сын или младший брат подкрадывались сзади к старику и душили его тюленьей костью.

У народа хопи, индейцев кроу, криков, а также у бушменов Южной Африки существовал обычай отвозить стариков в специально построенную для них хижину вдали от деревни. Там им оставляли немного воды и еды, а затем бросали. У эскимосов, которые никогда не могли похвастаться богатством ресурсов, стариков просили лечь в снег и ждать смерти. Иногда их «забывали» либо на льдине во время рыбной ловли, либо в иглу, где они погибали от холода. Эскимосы Аммассалика в Гренландии, чувствуя, что становятся обузой для общины, шли на самоубийство. Вечером они публично исповедовались, а спустя два-три дня садились в каяк и уплывали в открытое море, больше не возвращаясь^[36]. Поль-Эмиль Виктор описывает случай, когда один калека, не способный разместиться в каяке, попросил, чтобы его бросили в море, ведь смерть через погружение в воду – кратчайший путь в иной мир. Его дети выполнили просьбу, но из-за одежды тело не тонуло. Тогда его любящая дочь с нежностью произнесла: «Отец, опусти голову, так будет быстрее».