Глава II. Данные этнологии

Любое человеческое общество обладает определенной культурой, на какой бы ступени своего развития та ни находилась; деятельность, сопряженная с использованием орудий труда, и есть труд, из которого, в свою очередь, формируется по крайней мере зародыш социальной организации. Поэтому бессмысленно пытаться представить, как выглядело бы естественное старение человека. Впрочем, мы можем взглянуть на то, как складывается ситуация в животном мире, несмотря на всю неоднозначность самого слова «естественный» даже в этом контексте. Многие виды животных – чем более они развиты, тем это утверждение справедливее – склонны превозносить, наделять авторитетом своих долгожителей, передающих богатый опыт потомкам. Положение, занимаемое в группе ее членами, напрямую зависит от количества прожитых членами этой группы лет. В связи с этим зоологи делятся кое-какими любопытными сведениями. Так, молодая галка, испугавшись, не привлечет к себе почти никакого внимания со стороны стаи, а вот если сигнал тревоги будет подан старшим самцом – разлетятся все птицы. Определять угрозу стаю галок учит наиболее опытный самец. Коллеги зоолога Йеркса обучили молодую особь шимпанзе добывать бананы при помощи сложного устройства – никто из сородичей шимпанзе не пытался подражать неопытному члену стаи. То же самое было проделано со старшей, следовательно, самой уважаемой другими шимпанзе обезьяной; за этим действом наблюдала вся стая, после чего она попыталась повторить увиденное. Общий принцип заключается в том, что стая шимпанзе подражает исключительно сородичам более высокого ранга.

Особый интерес вызывает жизненный уклад обезьянообразных – животных, которые больше всего похожи на человека. В любой стае старший самец занимает доминирующую позицию по отношению к самкам и молодняку. Порой сразу несколько самцов делят между собой власть в стае и самок; иногда наличествует только один вожак, согласный делиться нажитым. Но ни в первом, ни во втором случае стаи не относятся к этим самцам враждебно, позволяя им умереть естественной смертью. Бывает и так, что старший самец присваивает себе всех самок стаи, из-за чего остальным, более молодым особям, приходится взаимодействовать с ними лишь украдкой, притом подвергая себя серьезной опасности. Выносливый и крепкий вплоть до 50 лет, такой вожак по-прежнему будет защищать самок и приплод от хищников. Претендующие на его место более молодые самцы, однако, постепенно взрослеют и набираются сил, а авторитет вожака оказывается под сомнением. С этого момента он будет неуклонно терять свои позиции. Силы покидают его, а клыки, некогда грозные, крошатся и гниют – он обезоружен. И как только молодые самцы почувствуют, что его время на исходе – не столь важно, из-за суровой ли схватки с хищником или из-за наступления необратимой судьбы, – старший из них тут же набросится на него. Для последнего, вероятно, это кончится гибелью. Даже если раны не смертельны, он будет сломлен и напуган. Затем примату придется покинуть стаю, во главе которой отныне встанет победивший его соперник. Гонимый, он обречен на голодные скитания. Зачастую он становится мишенью для диких зверей – либо смертельно заболевает, либо выматывается настолько, что теряет способность поддерживать жизнь; истощение сулит ему гибель. Он по-прежнему крепок, когда более молодые самцы избавляются от него. Он не бремя для своих сородичей, потому, во-первых, что всё еще активен, а во-вторых, потому, что не требует многого; учитывая ту легкость, с которой передвигается стая, и богатства окружающей ее природы, проблем с тем, чтобы прокормить всех членов, у нее попросту не возникает. И причина жестокого обращения со старым вожаком, как и с его предшественниками, кроется вовсе не в его возрасте; из стаи его изгоняют за то, что он монополизировал самок и давил на детей. Прочих постаревших приматов сородичи не убивают ни при каких обстоятельствах: стая заботится о них.

Мы увидим, что накопленные знания и опыт человеческих обществ, как и многих других видов, являются преимуществом пожилых людей. Затем мы убедимся, что стариков нередко изгоняют из общины так же, как это делают приматы, или с меньшей жестокостью. При этом возрастная драма в случае человеческого социума разворачивается не в сексуальной, а в экономической плоскости. У обезьянообразных постаревшим считается тот примат, который не способен более постоять за себя; у людей же – тот, который больше не может работать, став, таким образом, лишним ртом. И его положение никогда не зависит исключительно от биологической составляющей: в дело вступают культурные факторы. Для примата, охотящегося за самками, старость – абсолютное зло, делающее его зависимым от своих собратьев и лишающее возможности защищаться от внешней агрессии. Следствием оказывается жестокая гибель или одинокая смерть. Для человеческих обществ старость – бедствие естественное, встроенное в цивилизацию, которая всегда, хотя бы и в малой степени, носит характер антифизиса и, следовательно, может глубоко изменить значение старения для человека. Случается и так, что в некоторых обществах старики, даже ослабевшие, могут удерживать власть над женщинами благодаря престижу, который защищает их от насилия.

И всё же, независимо от контекста, окружающего старение, биологические факторы никуда не деваются. Старение пугает каждого человека, поскольку оно сопряжено с распадом, с разрушением. Оно вступает в противоречие с представлениями молодых и взрослых людей об идеальных мужчинах и женщинах. Непроизвольно люди отрицают старость, определяемую ими через уродство и немощь. Немедленное отвращение вызывает и чужая старость: даже у того человека, чьи нравы подавляют, сдерживают это чувство. И преодолеть такого рода первичную реакцию очень непросто. Здесь кроется источник противоречия, с которым мы столкнемся, разбирая большое количество примеров.

* * *

Стремление к жизни и к ее продлению – общая тенденция для всех обществ; люди превозносят связанные с молодостью силу и плодовитость; они боятся разрушения и бесплодия старости. Об этом, помимо прочего, говорится в работах Фрэзера. По его свидетельству, во многих сообществах вожди черпают свой авторитет из воплощенной в них божественности, которая переселяется после смерти своего носителя в его преемника; если возраст ослабит божественность, она больше не сможет защищать общину. Поэтому вождя убивают до того, как он состарится. Этим Фрэзер объясняет и убийство жреца Неми в древние времена, и убийства, которые всё еще практиковались в начале века у шиллук Белого Нила: вождя лишали жизни, как только он ослабевал, заболевал, становился беспомощным^[28]. В Конго дела обстояли таким же образом: верховного жреца читуме убивали, как только его здоровье ухудшалось; умри он, обессиленный, естественной смертью, это означало бы гибель находившегося в нем божества и всего мира. Так был убит король в Каликуте. Божественный дух вождя, убитого в расцвете сил, не потеряет своей мощи и перейдет его наследнику.

Согласно Фрэзеру, схожие убеждения заставляют стариков на островах Фиджи и в некоторых других местах добровольно уходить из жизни: они верят, что со смертью жизнь не заканчивается насовсем, а тот возраст, в котором они покинут этот мир, закрепится за ними; этим они отводят от себя дряхлость, которая в ином случае стала бы их вечным уделом.

Наряду с этими обычаями следует упомянуть практику «погребения заживо», к которой, по разным свидетельствам, прибегают динка^[29]. Некоторые старики – шаманы, вызывающие дождь, или искусные рыбаки с копьями – играют в общине роль настолько существенную, что считаются ответственными за само ее существование, но стоит этим старикам проявить признаки слабости, их похоронят живьем на церемонии, в которой они добровольно примут участие. Считается, что, если бы они испустили последний вздох естественным образом, вместо того чтобы сохранить его при себе, с ними угасла бы и жизнь всего сообщества. Поминальные обряды, напротив, возрождают, омолаживают жизненные начала общины.

Ход времени влечет за собой износ и упадок; убеждение это живет в мифах и обрядах о перерождении, столь значимых для обществ (древних, примитивных и даже более развитых сельских), чей опыт повторяется из поколения в поколение; отличительной чертой любого такого общества является технологический застой; выросшим в этой среде человеком течение времени будет восприниматься не как что-то приближающее будущее, но как нечто отнимающее у него юность; ему нужно вернуть отнятое. Во многих мифологиях говорится о том, что причиной, по которой природа и человеческий род обладают силой жить и поддерживать жизнь, оказывается возвращенная им в определенный момент молодость; древний мир был разрушен, а вместо него появился этот. Так думали вавилоняне: потоп погубил человечество, но на всплывшей из-под воды земле вновь закипела жизнь. Похожий на этот миф встречается в Библии. Ной – это новый Адам, звери в его ковчеге – животные Эдема, радуга – предзнаменование новой эры. Населяющие сегодня тихоокеанское побережье народы верят, что потоп случился в результате допущенной во время ритуала ошибки; они ведут свой род от легендарного существа, избежавшего катастрофы. В вечное перерождение верили и египтяне, чью землю время от времени орошала выходившая из нильских берегов вода; Осирис, бог плодородия, ежегодно умирал во время жатвы, но воскресал во всем расцвете своей силы и вечно возрождающейся молодости вместе с первыми всходами^[30].

Задачей многих обрядов являлось – или по сей день является – уничтожение истекшего в рамках определенного цикла времени: стерев его, мы можем вступить в новую жизнь без бремени прошлых лет. Во время новогодних церемоний вавилоняне декламировали поэму Творения. Хетты вспоминали сражение змея с Тешубом, богом, чья победа принесла ему власть над миром. Много где существуют праздники, на которых конец старого года отмечается тем, что год этот повергается в прах: люди сжигают изображающее его чучело; тушат одни костры и разводят другие; они устраивают оргии, чтобы возвратить изначальный хаос. Римляне, переворачивая социальные иерархии на время сатурналий, также отрицали установленный порядок; общество и мир распадаются, затем их воссоздают в первоначальной новизне. Подобные торжества устраивали в течение всего года, в том числе в самом его начале; весне эти праздники придают значение космического омоложения. Приход к власти нового правителя нередко знаменует собой начало новой эры. Китайский император, вступая на престол, устанавливал новый календарь: прежний порядок рушился, новый зарождался. Идея перерождения объясняет один из обычаев синтоистского культа в Японии: периодически синтоистские храмы необходимо полностью перестраивать, целиком обновлять их мебель, убранство. Это относится, в частности, к великому храму Исэ, центру синтоизма, перестраиваемому каждые 20 лет; впервые храм был перестроен при императрице Дзито (686–689), и с тех пор сам храм, ведущий к нему мост и 14 дополнительных святилищ обновлялись 59 раз. Синтоистские храмы – наглядное свидетельство кровных уз, роднящих человека с целым миром; обновлять храм – значит предотвращать ослабление этого единства. Еще более значительными представляются описанные Фрэзером церемонии, во время которых члены общины символически прогоняли старость. В Италии, во Франции и в Испании в четвертое воскресенье Великого поста полагалось «пилить старуху», то есть разыгрывать распиливание пополам настоящей пожилой женщины. Последняя из такого рода образных казней произошла в Падуе в 1747 году. В иных случаях чучела, изображавшие стариков, сжигались.

На мифическом уровне такие общества опасаются возможности того, что в упадок придет либо сама природа, либо ее отдельные явления; они испытывают страх перед этим временем и защищаются от него. Не устремленные к новизне будущего, они хотят сохранить нетронутым прошлое, каждый раз ритуально его оживляя; они почитают прошлое, ведь именно туда уходит корнями настоящее.

Иного рода проблема возникает, когда община имеет дело с людьми из плоти и крови: с ними она должна устанавливать реальные отношения. Старость презирают и изгоняют. Но в случае, если стареющий человек не является воплощением старения самой общины – а он обычно им и не является, – априорных причин для неприязни к нему нет. Статус этого человека будет установлен эмпирически, в зависимости от обстоятельств. Ставший непродуктивным в силу возраста, он отягощает жизнь общины. Однако, как было сказано ранее, своим отношением к старости молодой человек определяет собственное будущее; в этом отношении кроются его личные долгосрочные интересы. Бывает, что очень крепкие эмоциональные узы связывают его с престарелыми родителями. И опять-таки, с возрастом пожилой человек мог приобрести навыки, делающие его незаменимым. Человеческое первобытное общество устроено сложнее, чем общество животное; поэтому оно в еще большей степени нуждается в знаниях, хранимых и передаваемых лишь устной традицией. Пожилого человека почитают, если он оказывается, благодаря своей памяти, хранилищем знаний о прошлом. Более того, уже находящийся одной ногой в царстве мертвых старик становится посредником между двумя мирами – земным и загробным; он обретает грозную силу. Его статус будет определен этими факторами. Надо отметить, что среди первобытных людей те, кто доживал до 65 лет, встречались крайне редко: число их, как правило, не превышало 3% от всего населения. По этой причине пожилыми или даже очень старыми, престарелыми людьми в таких обществах считаются уже пятидесятилетние. В этой главе «старыми», «пожилыми» и «престарелыми» я буду называть тех людей, которых таковыми считает общество, и тех, к которым в большинстве своем эти определения относятся и биологически.

Чтобы изучить их положение, в своем повествовании я буду опираться на работы этнологов. В основном стану пользоваться данными из «Ареальной картотеки человеческих отношений», которые были мне любезно предоставлены Лабораторией социальной антропологии. Подчас эти данные оказываются сильно устаревшими, иногда неполными, порой они не наделены осязаемой ценностью. Потому прибегать к ним следует с некоторой осмотрительностью. Немногие из описывающих племенные отношения наблюдателей принимают их ценности. Воспринимают и оценивают они их с позиций собственной цивилизации, не подозревая о том, что их норм и нравов кто-то может избегать вполне осознанно. Редки и те, кто последовательно обобщает свои наблюдения касательно старости, – они не слишком заинтересованы в этом; предоставляемая ими информация часто непонятна, если не противоречива. Меня же беспокоит сопоставление имеющихся у нас данных о положении стариков с целым социальным строением. Я осведомлена о рисках, сопутствующих такому сопоставлению; выборка может оказаться произвольной, и всё же сама по себе статистика – альтернатива не лучше: она вообще не освещает проблему. А вот соотнесение данных и оттенение различий между ними позволяет нам надеяться на то, что мы сможем выявить важные аспекты их взаимосвязи.

Условия жизни примитивных людей делают из них либо охотников и собирателей, либо скотоводов, либо крестьян; первые две категории ведут кочевой образ жизни, третья – оседлый; есть также и те, кого можно назвать полукочевниками; встречаются скотоводы, располагающие более чем одним кровом; фермеры, упорно расчищающие разные участки леса. В моей классификации примитивные сообщества разделены не географически, а по способу их работы и по окружающей их среде: между австралийскими и африканскими собирателями больше сходств, чем между африканскими собирателями и их соседями-крестьянами.