Многие общества проявляют уважение к старикам, пока те сохраняют ясность ума и физическую силу, но отказываются от них, когда они становятся немощными и слабоумными. Так обстоит дело у африканских готтентотов, которые ведут полукочевой образ жизни. Каждая семья имеет свою хижину, свой скот и крепкие семейные узы. Слова «дедушка» и «бабушка» здесь используются как выражение дружеской привязанности, независимо от кровного родства. Сказания и легенды отражают глубокое почтение к старшим. Однако старение у них наступает рано: в 50 лет человек уже считается старым. Старики не могут больше работать, но их знания и опыт по-прежнему служат на благо общине. Совет всегда прислушивается к их мнению, а возраст служит им защитой от сверхъестественных сил. Это позволяет им играть важную роль в социальных ритуалах, особенно в обрядах перехода из одного состояния в другое. Человек, переходящий в иную ипостась – будь то вдовство или выздоровление после тяжелой болезни, – становится изгоем, опасным для общества. Лишь тот, кто прошел все этапы жизни и находится «по ту сторону добра и зла», может безопасно приблизиться к нему и возвратить в общество. Однако же, когда старики полностью теряют свои способности и начинают доставлять неудобства, ими пренебрегают. Более того, вплоть до начала прошлого века^[37] сыновья могли просить разрешения избавиться от старых родителей – и им всегда давали согласие. Перед этим в деревне устраивался прощальный пир. Старика сажали на вола и сопровождали к одинокой хижине, где оставляли с небольшим запасом еды. Там он умирал от голода или становился жертвой диких зверей. Такой обычай был распространен в основном среди бедняков, но иногда наблюдался и среди богатых людей, поскольку старикам – особенно женщинам – приписывали магические силы, которые внушали страх. Эти обычаи демонстрируют двойственность отношения к старости: уважение и почтение соседствуют с беспощадностью и расчетливостью, когда речь заходит о выживании общины.

У северных оджибве, живущих возле озера Виннипег, сегодня заметно влияние западной цивилизации. Тем не менее в начале прошлого века они еще сохраняли свои древние обычаи, и между статусом пожилых, но еще крепких людей и положением дряхлых стариков существовала значительная разница. Они жили в регионе с суровыми зимами, но с плодородной землей, где в изобилии росли рис, овощи и фрукты. Летом семьи собирались в лагеря по 50–200 человек, а зимой разбивались на небольшие группы для охоты на пушных зверей, чьи шкуры затем продавали. Дети в этом обществе были окружены исключительной заботой. Их отнимали от груди лишь в возрасте трех-четырех лет, матери везде брали их с собой. К детям относились нежно, их никогда не наказывали, они росли в атмосфере полной свободы. Люди в этом обществе не притесняли друг друга. Больных лечили терпеливо, тщательно. Желание не обидеть соседа часто объяснялось опасением колдовства. Религия у оджибве в основном была направлена на защиту от злых чар и на удовлетворение личных желаний.

Старики обычно жили вместе с семьями детей, которые пользовались их советами. Именно старики давали имена новорожденным. Их отношения с внуками отличались ребячеством: дедушки играли с внуками, бабушки – с внучками, как со сверстниками. Несмотря на легкость этих отношений, внуки проявляли к старикам глубокое уважение, ведь их учили почитать старших. Старики входили в совет наряду со взрослыми, которые тоже их уважали. Уважение, впрочем, зачастую носило формальный и ритуальный характер. В некоторых племенах существовало сообщество целителей, лечивших травами: считалось, что они продлевают жизнь. Молодежь проходила обучение под руководством стариков, воспринимая их как носителей магических сил. Некоторые исполняли обязанности жрецов, другие были глашатаями, которые по ночам объявляли план следующего дня. Долголетие вызывало восхищение, если сопровождалось крепким здоровьем: племя верило, что оно достигается благодаря добродетели и знаниям.

С наступлением глубокой старости и немощности отношение к пожилому человеку менялось. Судьба стариков зависела от конкретной семьи, но ими нередко пренебрегали, а молодежь иной раз даже объедала их. Считалось, что в глубокой старости люди утрачивают магическую силу, а потому перестают внушать страх. Некоторых стариков бросали в хижинах на окраинах поселений или на пустынных островах. Если кто-то из родственников пытался помочь, над ним смеялись и противодействовали ему. Старики предпочитали умирать торжественно. В таких случаях устраивали пир, зажигали трубку мира, исполняли погребальные песни и танцы. В завершение церемонии сын убивал отца одним ударом томагавка.

Этнологи часто утверждают, что старики легко мирятся со смертью, которая им уготована; это обычай, их дети не могут поступить иначе; возможно, они и сами когда-то отправляли родителей на смерть; к тому же они чувствуют себя почитаемыми из-за праздника, устроенного в их честь. Насколько оправдан этот оптимизм? Ответить на этот вопрос сложно. Документов по этой теме крайне мало. Мне известны лишь два. Первый – знаменитая японская новелла Ситиро Фукадзавы «Нараяма», в которой автор, опираясь на реальные события, рассказывает о последних днях старой женщины. В некоторых уголках Японии вплоть до недавнего времени деревни были настолько бедны, что для выживания приходилось жертвовать стариками. Их относили в горы, известные как «горы смерти», и бросали там.

В начале повествования О-Рин, почти семидесятилетняя женщина с образцовой преданностью и благочестием, которую сын Таппэй очень любит, слышит на улице песню о Нараяме^[38]. В ней говорится, что за три года человек стареет на три года – это своеобразное напоминание старикам о приближении их «паломничества». Накануне Праздника мертвых те, кому предстоит подняться на гору, собирают односельчан, которые уже когда-то отвели туда своих родителей. Это единственный большой праздник в году: едят белый рис, самый ценный из продуктов, пьют рисовое вино. О-Рин решает отправиться на гору в этом же году. Она завершает все приготовления, и ее сын женится снова – теперь в доме есть женщина, которая сможет о нем позаботиться. Несмотря на то что она всё еще полна сил и продолжает работать, ее тревожит, что у нее сохранились все зубы. В деревне, где еды недостает, старик с крепкими зубами вызывает осуждение. Один из ее внуков сочиняет песню, насмехаясь над ней и называя «старуха с тридцатью тремя зубами», и все дети ее подхватывают. О-Рин разбивает себе два зуба камнем, но насмешки не прекращаются. Старший внук женится, и теперь в доме две молодые женщины. О-Рин чувствует себя лишней и всё чаще думает о своем «паломничестве». Ее сын и невестка плачут, когда она сообщает им о своем решении. Праздник проходит, и О-Рин надеется, что на горе пойдет снег – это будет означать, что ее встретят в загробном мире. На рассвете она садится на дощечку, которую Таппэй несет на спине. По обычаю они покидают деревню незаметно и не обмениваются ни единым словом. Поднимаются на гору. У подножия скал виднеются кости и останки других стариков, кружат вороны. Вершина усеяна белыми костями. Таппэй ставит мать на землю. Она расстилает принесенный с собой коврик, кладет на него комок риса и садится. Широкими жестами она молча прогоняет сына. Он уходит в слезах. Пока он спускается с горы, начинается снегопад. Он возвращается, чтобы сообщить матери о снеге. На вершине тоже идет снег, он окутывает ее белым покрывалом. О-Рин шепчет молитву. Таппэй кричит ей: «Снег пошел, это добрый знак!» Она снова жестом велит ему уйти, и он покидает ее. Он любит мать, но сыновняя любовь проявляется в рамках, установленных обществом; поскольку обычай требует этого, его преданность проявляется в том, что он отнес О-Рин на вершину горы Нараяма. Как любящий сын, он таким образом исполнил свой долг.

В противоположность этой смерти, соответствующей традиции и благословленной богами, в книге рассказано о старике Матаяне, которому уже больше 70 лет, но который не готовится к уходу на гору. Сын, однако, хочет от него избавиться. В день праздника Нараямы он связывает отца соломенной веревкой. Отец перекусывает веревку зубами, разрывая тем самым отношения с сыном, общиной и богами, а затем убегает. Но сын догоняет его. На следующий день Таппэй, спускаясь с горы, видит старика, связанного по рукам и ногам, на краю обрыва. Сын сбрасывает его в пропасть, словно старый мешок, и над долиной кружат вороны. Это позорная смерть. Сын поступил как преступник, но отец заслужил эту участь, пытаясь уклониться от традиции, установленной богами.

Часто ли приносимые в жертву старики реагировали схожим с Матаяном образом, то есть отвечали испугом и противодействием? Хотелось бы знать. Если Фукадзава придает этому эпизоду такое значение, то это говорит о том, что поведение Матаяна не было исключением, а скорее отражало общий страх и отчаяние стариков перед подобной участью. Вполне возможно, что именно покорность О-Рин – исключение из общего правила.

Существует поразительный документ – подтверждение того, что старики часто проклинали свою горькую судьбу: это эпос о нартах, сложившийся много веков назад у осетин и переданный через устную традицию черкесам. Некоторые его отрывки^[39] описывают страх стариков перед надвигающейся казнью. Нартов считали мифическими предками осетин, чьими устоями они и были наделены. Согласно эпосу, нарты делились на три семьи, которые жили на разных высотах горы. На вершине жили воины, у подножия – «богатые», а на средних склонах обитал род Алагата, славившийся умом и занимавший самые высокие посты. Все нарты собирались у семьи Алагата для обсуждения важных вопросов и проведения религиозных пиршеств. Во время таких праздников стариков из всех трех семей, выбранных так называемым собранием убийц стариков, приговаривали к смерти. Их либо отравляли, либо забивали насмерть. Плиний Старший и Помпоний Мела упоминают, что у скифов, родственников северных осетин, также практиковалось убийство стариков. Если насыщенность жизнью (satietas vitae) не побуждала их добровольно броситься в море с утеса, их сталкивали силой. Эпос о нартах описывает аналогичный случай добровольной смерти: «Урызмаг состарился. Он стал посмешищем для молодых нартов, которые плевали в него и вытирали о его одежду грязь со своих стрел… Он решил умереть. Он зарезал своего коня, сделал из его шкуры мешок, забрался туда, и его сбросили в море». Однако обычно старики не соглашались на такую участь: они подчинялись закону, основанному на религии и традиции. Пожилые люди пользовались уважением и играли важную роль в обществе, но, когда они достигали совсем преклонного возраста, каждого из них ожидало одно и то же. В эпосе говорится: «Стариков укладывали в колыбель, словно младенцев, и пели им колыбельные песни, чтобы они уснули».

Сноха – свекру:

 
Спи, спи, мой князь-отец,
Спи, спи, мой маленький папа.
…Если ты не заснешь, мой маленький папа,
Я отправлю тебя к Алагата.
 

Сноха – свекрови:

 
Спи, спи, моя княгиня,
Спи, спи, мама-княгиня.
…Если ты не заснешь, моя старая мама,
Я отправлю тебя к Алагата.
 

Старая женщина:

 
Не отправляй меня к Алагата, ах, моя золотая княгиня!
Там убивают стариков…
 

В другой сцене старик разговаривает с женой.

Жена:

 
Плохая и болезнетворная сноха!
Только бы они не отправили тебя к Алагата!
Тех, кого отправляют к Алагата,
Сбрасывают с вершины горы в долину.
 

Муж:

 
Закрой свой рот хоть раз, ты!
Если они и не хотят еще от меня избавиться,
то ты всё для того делаешь.
Что часто повторяют, то и сбывается, говорят.
Ах! Если бы я мог однажды сбежать от тебя!
 

(Обращаясь к мужчинам, которые пришли, чтобы унести его):

 
В пасти диким зверям бросьте меня на растерзание.
 

Другая сцена рассказывает о последней ссоре двух пожилых супругов:

«Глава собрания убийц стариков спросил: „Кто из вас двоих старше?“ – „Конечно, старая женщина старше“, – сказал мужчина сквозь зубы. Тогда старушка не выдержала и разразилась словами, дергаясь так, что чуть не разорвала ремни колыбели: „Ах! Бог меня покарал! Разве можно говорить так, как ты говоришь? Когда пришло время быть убитым, он говорит, что я старше… Если вы мне не верите, посмотрите на наши зубы: мои зубы еще не выпали, а его выпали дважды, трижды…“ Тогда собрание осмотрело их зубы и решило, что муж старше. Его унесли, он всё ворчал, ему дали выпить пива и сбросили в долину».

Современные осетины, которые относятся к старикам с глубоким уважением, изменили некоторые эпизоды эпоса. Убийства стариков теперь представляются как преступные заговоры, а не как исполнение древнего обычая. Посреди пиршества появляется молодой герой, спасающий приговоренного к гибели.

Существуют крайне бедные народы, где стариков не умерщвляют: интересно, сравнивая их с предыдущими примерами, понять, откуда берется это различие. В отличие от жителей побережья, чукчи, живущие в глубине континента, уважают стариков. Как и коряки, они перегоняют стада оленей через северные степи; их жизнь настолько сурова, что старость наступает рано, но возрастное ослабление не влечет за собой социальной деградации. Семейные узы здесь очень крепки. Главой семьи и владельцем стад остается отец, и он сохраняет эту собственность до самой смерти. Откуда у него такая экономическая власть? Очевидно, это в интересах всей общины, будь то из-за нежелания молодых утратить свое имущество в будущем или ради желательной социальной стабильности. Зачастую старик играет важную роль в брачных обрядах: владение стадами или землями означает, что он распределяет их между зятьями и сыновьями согласно обычаю. Он выступает скорее посредником между законными наследниками богатства, чем его владельцем. Поэтому никто не пытается отобрать у него имущество, как это случается, например, у якутов. Как бы то ни было, богатство, которым старик продолжает владеть, приносит ему большой престиж. Бывает, что, почти впав в маразм, он по-прежнему руководит общиной: решает вопросы миграции и расположения летнего стойбища. При переезде стариков сажают в нарты; если не хватает снега, на помощь приходит молодежь и усаживает стариков на плечи. Один из таких стариков, рассказывает Владимир Богораз, каждую весну отправлялся к озеру Вулверин за товарами из арктических деревень. Он покупал без разбору, привозя кухонные ножи вместо охотничьих. Молодые люди смеялись с любовью: «Старик из ума выжил! Ну и ладно, ничего не поделаешь, старик есть старик». Богораз приводит пример хромого и сгорбленного шестидесятилетнего мужчины, который оставался хозяином стада и дома. Каждый год он ходил на ярмарку и тратил почти все свои сбережения на алкоголь. Но оттого уважали его не меньше.

Яганы, насчитывающие около 3 000 человек и живущие^[40] на берегах Огненной Земли, принадлежат к числу наиболее известных нам примитивных народов: у них нет ни топоров, ни рыболовных крючков, ни кухонной утвари, ни гончарных изделий. Они не делают запасов^[41]