и от визга несущихся в бой колесниц,

Как железо висела на мне

нестерпимая тяжесть бездействия,

Как поклажа, что взвалена на бегуна.

Клич войны раздавался над гладью Скамандра;

Ксанф запружен был трупами,

но меня, Ахиллеса, там не было.

Часто руки хватали копьё,

когда с берега Трои

Слышно было, как звонко кричит Деифоб,

убивая вокруг аргивян;

Часто сердце моё, словно мать,

беспокоясь за Грецию и за её сыновей,

Трепетало от львиного рёва Энея,

наполнявшего воздух.

И опять день клонился к закату,

или вновь аргивян защищали их боги.

Но затем на равнине у Ксанфа,

у глубокого рва с кораблями,

Новый голос взлетел через шум

и поплыл на ветрах,

Был он чистым, высоким, упорным

и выкрикивал новый, неведомый клич,

Что грозил людям страшным концом.

И была эта женщина, что к вам пришла,

Величава, прекрасна, как утро, горда,

и свирепа, как северный ветер,

Отстранившись от женских забот, подняла она меч

и с презреньем отвергла покорность,

Нарушая законы богов.

Неожиданной, быстрой была она в битве.

Лебединый её голосок

раздавался как песня несчастья и смерти,

Быстроногая, полная счастья, не ведая жалости,

она с хохотом прыгает в сердце кровавой резни;

Сильным шагом, пленяющим взоры,

она спрыгивает с колесницы своей

и летит убивать,

И свои, словно лилии, нежные руки

погружает по локоть в озёра крови.

От ударов её, изумляясь,

вся Европа отброшена до Океана.

Она – паника или раздор,

а война – её гимн, что звучит

словно гром колесниц Пенфесилии.

Роковым стал приход этой дивы

для воинов Запада, их легионов;

Спит Аякс вечным сном,

и Мероний, убитый, лежит на песках возле Трои,

То один, то другой, погибали они пред тобой,

те мужчины Ахеи, великие воины.

И всё время израненных мимо несут,

как поток муравьёв, обнаруживших пищу,

Мимо славных моих кораблей,

и они затихают, когда их проносят,

И безмолвно глядят на моё неподвижное войско,

проклиная меня, Ахиллеса.

Но я всё же терпел вместе с вами,

ждал намёка, искал хоть какого-то зова,

Я стремился к огням нашей свадьбы —

не к пожарам в домах Илиона,

И не к крови в палатах из сладостной свежести,

не к тому, чтоб прекрасный, чарующий город

Был проглочен судьбой.

Я не сломлен, и я отвернулся от битвы Титанов

Не усталым от тяжких работ,

не от слабости духа и не от потери надежды —

От того, что теперь сострадаю судьбе

вашей нации, ставшей родной,

Ради той, о которой мечтает душа,

ради дочери юной Приама.

Ради глаз Поликсены готов говорить,

как ваш любящий брат, ещё раз,

Пока Фурия, вылетев вдруг из Эреба,

глухая к мольбам,

Обезумев от радости крови и бойни,

не захватит сокровища ваши и женщин,

Призывая Огонь, что шагнёт в Илион,

обращая его в пепелище.

Я прошу – соглашайтесь;

судьба не даёт больше времени вам.

Те, кто были союзником, ныне уже не спешат

к вам стремительными легионами;

и ярмо вашей гордости, великолепия

Не лежит на народах земли, как в прошедшие дни,

когда вас так любила Фортуна,

Когда Сила была вам рабыней,

когда Троя рычала голодною львицей,

Угрожая всем землям на западе из крепостей,

возведённых самим Аполлоном.

Они радостно освободились от рабства,

которое все ненавидели,

И от ваших надменных оков,

что давили их мужество;

Ныне эти народы поднялись

и мечтают, молясь,

чтоб здесь всё превратилось в руины,

Их призыв помогает ахейцам;

и дарами усыпаны их алтари.

С войском Мемнон на помощь пришёл,

но заснул здесь навечно, и лица его эфиопов

Не темнеют, как облако, больше

над волнами и грохотом битвы.

Уставая всё больше, сражается Ликия;

убежали куда-то наёмники Карии.

Отступают фракийцы к равнинам своим,

выбирая свист ветра штормов

Или танцы под ритмы Орфея

среди пляжей Стримона,

А не бой на мечах,

а не встречу с опасными копьями эллинов.

Так откройте же, принцы Пергама,

ваши двери для Мира, который войдёт

Вместе с Жизнью, с забывчивостью,

с милосердным объятием,

Хороня откипевшие страсти,

исцеляя все раны прошедшего.

По учтивости равная Эллинам,

сможет Азия с Грецией соединиться

и войти в общий мир, от замерших рек Севера,

Что звенят под копытами Скифов,

до далёкого, волнообразного Ганга.

Тиндарида Елена уже уступила,

вожделенный источник всей вашей опасности,

Согласившись вернуться назад, в нашу Грецию,

что так долго пустует без танцев её и улыбок.

Пусть приезд её будет украшен богатством,

вместе с великолепьем рабов,

И повозок, нагруженных золотом,

пусть они станут выкупом для всех народов.

И тогда, наконец, успокоится Фурия,

что недавно восторженно в Спарте

Посылала попутные ветры Троянскому вору,

помогая гребцам.

И тогда станут боги довольны,

и утихнут их гневные мысли,

Справедливость вернётся назад,

а взамен полыханья пожаров

Сотни свадебных факелов в Трою ворвутся

с ликованием вместо мечей.

Как жених, я ваш город, смеясь, захвачу,

весь его обниму, защищая,

Я спасу вас от зависти Аргоса,

отведу от вас ненависть Спарты,

Я спасу вас от голода Крита,

от неистовства и грабежей локридян.

Ну а если отвергнете вы моё слово,

если будете слушать Ареса,

Что внутри вас взывает к сраженью,

если Гера с Афиной обманут ваш внутренний голос,

Быстро волны неистовой смерти накроют всю Трою,

а её крепостные валы,

Возведённые некогда силой богов,

разметут до земли,

по которой пройдёт шагом Эллин.

Ибо я не вернусь в свой шатёр,

я хочу присягнуть Апполоном и Зевсом,

Пред Властителем Истины в Дельфах,

что сидит там в бездонных раздумьях,

Одинокий, в пещерах Природы,

и внимательно слушает там,

под землёю, едва слышный шёпот,

Пред суровым безмолвным раздумьем,

тем, которое не забывает, даю свою клятву.

Я не стану теперь уходить

от дыханья Ареса, от тяжести схватки,

Где в объятиях битвы сплелись

и надежда, и смерть,

И опять оставляя Троянские стены не завоёванными,

и опять оставляя всю Грецию не отомщённой,

Оставляя Эгейское море —

без выхода к морю, Европу – провинцией.

Выбирая изгнанье моё из Эллады,

и разлуку с Пелеем и Деидамией,

Выбирая поля как палату для сна,

и сражение как свой домашний очаг,

Я продолжу войну, пока Азия, порабощённая, вся

не уляжется у моих ног,

Не почувствует поступи Бога в моей,

Ахиллеса, сандалии,

у себя на груди.

Отдохну лишь тогда,

когда Греция станет граничить

с извилистым Гангом;

Тогда прошлое выплатит свой

титанический выкуп ограбленному континенту

За страданья потери Елены,

и судьба, наконец, подведёт свой баланс.

Так поклялся я, выбрав

в союзники собственной воле

и Ананке, и Зевса“.», —

Вызов Фтийца дошёл до конца.

Молчаливо герои

Оглянулись назад, в изумленьи, на прошлое,

попытавшись взглянуть в ночь грядущего.

Их сердца ощутили в безмолвии этом:

кто – подсказки небес, а кто – хватку богов.

Тишина была в зале, как будто Судьба

вновь старалась найти равновесие

Среди мыслей у смертных.

Наконец, тишину нарушая магическим смехом,

Сладко, как тихий звон

колокольцев ножного браслета у девушки в танце,

Отвечала богам и всем людям вокруг

горделивая девственница Пенфесилия.

«Я в моих отдалённых владеньях слыхала давно

про известного всем Ахиллеса,

И не зная его, пока в детстве играла с мячом,

и кружилась я в танцах,

Совершенно не думала там о войне,

но мечтала столкнуться я с этим героем.

Так поэт, вдалеке от морей,

представляет грохочущий крик Океана,

Вожделенно томится по виду

гигантских, до неба, приливов

и по пляскам похожих на горы валов,

И по всплескам его жёлтой гривы,

по коричневым маршам прибоя,

И по львиноподобному рёву, что желает

взять землю добычей своих оглушительных вод.

Точно также я страстно томилась, явившись сюда,

по кричащему голосу

и по стремительности Ахиллеса.

Но он спрятался за кораблями, надулся там, как

разобиженный мальчик.

А сегодня я рада за душу его,

что поднимется, изголодавшись по битве,

И я рада, не важно, добьюсь я победы над ним

иль, погибнув в сраженьи,

пойду в страну мёртвых,

Но однажды копьё у меня наконец

зазвенит от щита Ахиллеса.

Мира я не хочу.

Я пришла сюда к гордым, решительным людям,

Честь и славу они ценят выше всего,

а не жизнь, как подачку врага.

О сыны древних славных родов,

на кого Илион смотрит как на Титанов,

Властелины, которыми мир восхищён,

неужели боитесь ударов вы Фтийца?

Говорят, что судьбу вашу боги решили.

Неужели вы меньше богов по величию?

Разве вы не подобны богам, отменяя их распоряжения,

или нужно вам всё терпеливо сносить?

Мемном мёртв, и карийцы от вас убегают?

А Ликия дрожит?

Но от рек на Востоке

к вам пришла сейчас я, Пенфесилия».

«Дева Азии, – так ей ответил Талфибий, —

рок народа привёл тебя в Трою,

А враги и её ненавистники-боги с Олимпа

защищали твоё появление,

Но напрасно ты кормишь людские сердца

той надеждой, что боги отвергли.

Страшный рок говорит

твоим сладостным голосом в облике женщины».

Но ответила гневно, презрительно дева

на слова аргивянина:

«Разве ты не закончил ту миссию, что поручили тебе,

о посланник Эллады?

Не как добрый советчик явился ты к нам,

а избранником Аргоса,

Не как любящий Трою ты к нам поспешал,

очарованным шагом,

Уязвлённый до самого сердца её непокорностью.

Это ненависть с жаждой добычи послали тебя,

Вы хотите троянского золота,

вожделенно мечтая о женщинах Фригии.

Голос твой – это голос ахейской агрессии!

Я действительно вам – роковая судьба;

Кносс – свидетель тому,

Саламин вам расскажет про мой смертоносный приход,

И пусть Аргос, притихший, расскажет о ранах».

Аргивянин той девственнице отвечал:

«Пенфесилия, выслушай, что

говорит о тебе Ахиллес.

„Я скажу тебе, дева, пред кем

даже самые сильные воины —

Колоски перед взмахом серпа, —

ты в напрасном тщеславии кружишь путями войны,

словно львица!

Ты ещё не насытилась? Не напилась?

Тебе мало резни?

Смерть взошла на твою колесницу;

она выбрала руку твою собирать для неё урожай.

Но я слышал о гордости и о презреньи твоём,

как смеёшься ты над аргивянами.

Упрекаешь судьбу в том, что вечно,

отвергая твои пожелания,

В стороне от борьбы сидит Фтиец,

и приходится ей, Пенфесилии, бить слабаков.

‚Не итакский кабан,

и не рысь из Локриды,

Не холёные дикие буйволы Аргоса

насыщают меня на охоте‘.

Говорила ты так:

‚Я воткну свои копья в льва Эллинов‘.

Ослеплённая и безрассудная,

разве ты не прекрасна, сверкая, как молния?

Разве тело твоё не изящно, связав

сладость к сладости вместе?

Разве смех твой – не стрелы,

поражающие все мужские сердца?

Обаяние, очарование женщины – знак,

что оставлен богами.

Прялка, пояс, работа с кувшином, вода из колодца,

тишина наших внутренних комнат —

Вот что было тебе предназначено, но

ты презрела всё это, о дева-титан,

Ты схватила оружие – щит и копьё.

Подчиняясь своей беспокойной природе,

Ты нарушила древний закон

ради тех удовольствий, что ждёт твоё сердце.

Поклонись же скорее ты древним Богам,

что устойчивы и постоянны.

Ведь лишь ради себя ты явилась сюда,

и чего ты достигла за всё это время?

Ты смешалась с мужчинами в тяжком труде,

и напрасно проходят года твоей юности и красоты.

Ты прекрасна, о женщина, но

извращённою, горькою сладостью;

Ты бряцаешь оружием в битве

и кричишь на военных собраниях.

Не для этого создали сладость твою

и наполнили радостью тело,

Не на эту мелодию небо настраивало

твой чарующий голос,

Чтоб вместе с мужчинами шла на войну,

вся в железной броне,

и была там жестокой и злобной,

В этом месиве ненависти и убийства,

а природа твоя, искажая свой смысл,

Погибала мучительно в сердце,

и теряла бы музыку жизнь.

Я давно уж заметил, что мир ваш безумен.

Эти ваши цари опустились

До суда над собою толпою своих же рабов,

их просительный, молящий жест

Стал корыстным и полным бесстыдства

оскорбленьем великих традиций веков:

Принцы просят народ на агоре;

и пришпоренные языками трусливых людей,

По приказу жрецов,

на безбожные войны уходят герои.

Даже те, кто велик – озабочены золотом,

подчиняясь продажному сердцу торговца,

Время Азии ныне подходит к концу,

и великие боги уходят из Иды в Элладу.

О красивая и благородная дева,

ну зачем ты явилась сюда? Чтоб погибнуть?

Ведь причина войны – не твоя,

и не ради твоей красоты эта ссора,

Так зачем ты покинула родину, что далека и прекрасна,

чтоб тебя здесь убили среди чужаков?

Возвращайся, о дева, к рекам и холмам,

где созреет вот-вот виноград.

И не верь ты судьбе, что пока что тебе помогает;

так как всё, что забыло о мере,

Пенфесилия, крушится или ломается,

и тот мудр, кто живёт, зная меру.

И уж если ты этого хочешь,

ты сегодня же встретишь меня

среди грохота битвы;

Там я дам тебе славу, которую ты так желаешь —

стать рабыней Эллады,

Там, где люди, смеясь и шепча,

вечно будут показывать пальцем,

Говоря – эта женщина билась с мужчинами Греции,

и её захватили герои;

Вот – убийца Аякса

стала ныне рабой Ахиллесса“».

Мелодично, бесстрашно смеясь,

Пенфесилия так отвечала:

«Я надеюсь, что это мой будущий раб Ахиллес

хорошенько узнает подобную славу

Или ляжет на наших фригийских полях

от копья из рук женщины».

Тут вступил Приамид, лидер Трои,

он глашатаю так отвечал:

«О герольд, отдохни же пока что в покоях врага,

ты немолод и сильно устал.

Подожди, мы расскажем всем людям посланье,

пусть ответит народ Ахиллесу.

Илионские принцы, архонты —

у них власть не такая,

как власть у монархов на Западе,

Где цари могут сами отправить

молчаливые массы народа на бойню,

Не в дворце у Приама

и не в залах, наполненных силой,

В своём узком кругу принимают, под шёпот, указы

и решают судьбу миллионов;

Но советуясь с мненьем народа,

ощущая сердца всех обычных людей,

Илионские принцы идут на войну

или дарят врагам своим мир.

Илионский властитель сверкает как молния,

и как гром отвечает народ,

Мы встречаемся в древнем собрании,

средь колонн, что заложены Илом,

Много славных веков с той поры

наши лидеры, славные предки,

О которых здесь помнят эпохи,

объявляют так в Трое указы покорным народам».

Речь закончив, он отдал приказы рабам,

чтобы те позаботились об аргивянине.

Приведённый в палату для отдыха,

в этом светлом покое дворца,

Он сидел там, седой,

и терпел угощенье врагов,

Упрекая свой ропчущий дух

и взирая на всё недовольно,

Уязвлённый безмерностью роскоши Лаомедонта.

Далеко от всех этих красот

Его память на крыльях назад унеслась,

к позабытому саду, к деревне,

Приютившейся в зелени листьев,

средь низких холмов, обагрённых цветами заката.

Так провёл он свой час

в самом лучшем, прекрасном дворце на земле,

Но давно уже в сердце таилась усталость;

оскорбляемый роскошью, он

Тосковал всей душою по Греции

и по домику в Аргосе, с тёмной от копоти крышей,

По глазам увядавшей жены

и по детям, собравшимся у очага.

Он безрадостно встал, посмотрел на восток,

ожидая рассвета над Идой.