Книга II. Книга Государственных Мужей

Завершая бессонный свой цикл

и широкий круг танца земли,

Золотистый, сияющий Гиперион,

пробуждаясь, вставал за зарёй

Пламенеющим оком Всевышнего

и выглядывал из-под лучистых приподнятых век.

Он рассматривал Трою, взирал на плоды

преходящих дел смертных.

Вся её красота, пышность мрамора как на ладони

проявлялись под взглядом небес.

Свет потоком входил в Илион,

пробуждая сады, голоса обитателей,

Он, любя, обнимал его улицы,

оживлял своей радостью пастбища,

Целовал его листья в густой, яркой зелени.

Как любовник в последний отпущенный раз

Устремляется к столь обожаемой им красоте,

что уже не увидит на утро его поцелуев,

Так и над Илионом сейчас

обречённо склонилась

безмерность стремления солнца.

Как безмолвная память, отлитая в мрамор,

размечтавшись о вечном,

Подняла сейчас Троя свой взгляд преходящего,

повернувшись к бессмертию солнца.

Все, кто жил в ней когда-либо в прошлом,

устремлялись к божественной ясности вечности,

Храмы Фриксу и храмы Дардану,

освещённые золотом утра,

Возведённые Илом ряды триумфальных колонн,

купола в их пленящем величии,

Глыбы камня – всё было для жизни;

а её цитадель поднималась в зенит,

Чисто-белая, словно душа основателя

Лаомедонта, Титана, что хотел получать

себе царства везде, где ступал,

Под встревоженным взглядом богов.

Материнская грудь древней Трои

Утром вновь трепетала от шага её сыновей,

и проснулся на улицах шум повседневности.

Жизнь свои обновила пути,

что ни смерть и ни сон

не способны никак изменить,

Продолжая свой марш без границ,

устремляясь к неведомой цели,

Лишь своим подчиняясь законам,

а не нашим надеждам,

Люди – только рабы её пульса.

И тогда, и сейчас люди ходят кругами,

которые предначертали им боги,

Обращая их страстные очи

к инструментам, к труду и к соблазнам,

Взгляд людей как цепями прикован к пятну пред собой

и не видит огромную бездну,

Что открылась внизу, под ногами.

Свои лавки открыли торговцы,

Мастера взяли свой инструмент,

погрузившись в работу,

которую им никогда не закончить,

Были заняты все,

словно жизнь их продлится века,

И уверены были, что вновь будет завтра.

Молотки застучали,

Голоса просыпавшихся рынков подняли свой гомон.

Но не только умельцы,

Основная надежда их бренной земли,

но и также жрецы Илиона

Преклонили сердца в его мраморных храмах,

вознося нашим вечным помощникам

Кто молитву, кто гимн,

а кто мог – восхищенье в молчании,

Уносимые ввысь в фимиаме.

Звонкий голос кимвал

Наполнял храмы Трои мольбой наших душ,

обращённых к лазури.

Но напрасно звучали молитвы:

их мольба возвращалась обратно

с Судьбою в ответе.

Беззаботные дети смеялись при входе в дома;

веселились они и играли

Под присмотром своих матерей, что ещё улыбались,

но уже в нежном сердце, не зная, они ожидали

Острых греческих копий, заточенных Роком

для женских упругих грудей,

и работы рабынями в Греции.

Словно пчёлы вокруг своих ульев,

наполненных мёдом,

Большеглазые дочери Трои

собрались поболтать у ручья,

Полногрудые, сложенные как богини,

со счастливыми лицами прошлого

Были чувственными,

приносящими радость цветами души,

увлекая взгляд стройной фигурой

Под тяжёлыми пышными локонами,

словно день, что сверкает за пологом ночи,

И божественными дочерями земли, словно в те времена,

когда небо ещё было нашим отцом.

Эти женщины, встав у источников Трои,

как бутоны цветов, восхищая рассвет красотой,

Или рядом, в реке, погружая колени

в спешащие воды Скамандра,

Подставляли объятьям прохлады

обнажённые белые ноги,

Медля в этот последний их раз,

хохоча, обсуждая дела на сегодня и завтра,

Наклонясь над журчащим потоком.

И со всей быстротою бежала река,

чтобы встретиться с ними,

Наполняя глубокое русло

буйной пляской стремнин,

несмолкающим рокотом.

Древний Ксанф, обнимая волнами,

встречал нашу жизнь

и неспешно тёк дальше,

Как и прежде, когда он играл

с восхитительными поколеньями Трои

ушедших веков

И вплетал звук бессмертного голоса

в смех и радость тех древних эпох

И в веселье рассветов, что канули в вечность,

в наслаждении, что позабыла земля.

До сих пор шум прибрежных деревьев

вспоминает ушедшие их голоса.

Не забыла ты их, река Трои?

До сих пор, до сих пор мы способны их слышать,

Если долго смотреть

в глубину наших душ.

Всеми порами помнит Земля,

и в ветрах сохраняются отзвуки наших шагов.

На ступенях из белого камня

наклонялись они

над прозрачной восточной рекой,

Чтобы радостно взять эту чистую воду,

и не знали пока что колодцев Микен,

Не носили ещё из Эврота кувшины

для чужого хозяина

И не смешивали жар костра со своими слезами.

Распростившись с объятьем реки,

Они вместе вставали и россыпью шли

по дорожкам и по переулкам,

От свободы земли

повернувшись к работе и радостям дома,

И легко, вместе с ветром, летели наверх

через узкие улицы древнего города,

Грациозно, ритмично ступая,

чтоб звенели и пели ножные браслеты.

Молчаливые храмы смотрели на них, проходящих;

и вы тоже смотрели, дома,

Что с такими надеждами строили смертные

для своей пролетающей жизни;

Расточая свои ароматы, сады усыпали

улыбавшимся белым жасмином

их тёмные волосы

И роняли на них лепестки,

как безмолвный и чистый подарок ветвей:

На обочинах ярко пестрели цветы,

птичье пенье звенело в верхушках деревьев.

Слава жизни неслась по всему Илиону,

цитадели Приама.

Вдруг над городом трижды пронёсся

непривычно торжественный звук,

Голос труб, созывавших людей на собранье,

поднимался над Троей.

Трижды он прозвучал и затих.

И тогда из садов и с дорог, из дворцов и из храмов,

Повернувшись как конь за трубой,

наслаждаясь войной или теша тщеславие,

Стал поспешно на этот призыв

собираться народ, что отвергнут уже небесами.

В самых первых рядах,

пронося свои годы, как Атлас несёт небеса,

С взглядом, как у орла,

с сединою, похожей на снежную Иду,

Шли сенаторы, цвет Илиона,

Антенор и премудрый Анхиз,

Афамант, знаменитый по битвам на море,

рядом с ними – Триас,

До сих пор его имя звучит

по течению Окса, реки на Востоке,

Астиох, следом – Укалегон,

рядом – древний Паллах и Этор,

Молчаливый Аспет,

знавший всё о божественных тайнах.

Илион и Асканий, Арет и Орус,

рядом – Алсесифрон.

Вслед за ними, из крепости, с криком глашатаев,

появился Приам и его сыновья,

Чуть подальше – Эней,

шедший львиною поступью,

Замыкая цвет нации, шла,

восхищая народ, Пенфесилея.

Всё, что было хорошего и благородного в Трое,

проявилось в той царской процессии,

Те, кто шёл впереди,

и другие, за ними, их шаг

Был настроен на ритм

горделивой судьбы Илиона,

Направляемой крепкой рукой

воплощёнными полубогами —

Это Ил, это Фрикс и Дардан —

покорители Трои,

Это Трой и правитель далёких земель

гордый Лаомедонт, что созвал

Для своей грандиозной работы небесных сынов

и кому помогали здесь даже бессмертные.

Все входили в агору, широкую и устремлённую ввысь,

окружённую рядом колонн,

Заходили, омытые и умащённые маслом они,

словно боги в своей красоте и величии.

И последними, как ураган,

с громким топотом хлынули волны народа.

С оглушительным криком, ведомая тёмною силой

к своему роковому концу,

На собрание гнева спешила

демократия яростных сил;

Эти тысячи вспыльчивых жизней —

и пока что с живыми сердцами в груди —

Возносили к богам человеческий голос

и его далеко разносящийся ропот.

Молодёжь, распевая, шагала

со знамёнами в радостном марше,

То чеканя свой шаг,

то танцуя лирической поступью,

Воспевая величие Трои

и чудесные подвиги предков.

Посреди окружённой колоннами площади,

там, где Ил собирал свой народ,

Много тысяч людей напирали

и кричали, сверкая доспехами,

Все построились по племенам,

эти сильные сердцем и неукротимые люди,

Ожидая, что скажут вожди.

Часть из них обращала свой взор на Приама,

На далёкого от их забот,

на великого, древнего воина,

на последнего из уходящих богов,

Что живёт молчаливой душою в мирах,

где уже никого не способен он завоевать:

Одинокой гигантской колонной

на заброшенном склоне холма

Он казался сильнее и старше, чем смертные.

Очень многие в гневе

Устремляли враждебные взгляды туда,

где, покинутый небом,

но всё ж оставаясь в покое души,

Со своим просветлённым умом

и напрасными мыслями,

Восседал Антенор,

вождь немногих, кого закалили года

и кого не смогла ослепить сила сердца,

Государственный лидер, утративший власть

и свою популярность,

Был мудрейший оратор из Трои,

но ныне он побит был камнями,

отвергнут людьми, обесславлен.

Молчаливо сидел он вдали от народа

с сердцем, полным разрухи.

Поначалу негромким был гул,

поднимавшийся, словно жужжание пчёл на лугу,

Когда с жаждою мёда они

облепили тимьян или липу,

Сотни их и жужжат, и кружат,

пока всё не становится гулом.

После этого медленно, с места, в могучем покое,

поднимаясь, как башня,

Встал Приам, сам монарх,

и народ охватило безмолвие:

Он стоял, одинокий и царственный,

словно смерть про него позабыла,

Возвышаясь колонной молчанья и силы

над народным собранием.

Так Олимп со своей ледяной белизной

одиноко глядит в небеса.

Он увенчан был длинными локонами,

что лежали сугробами снега,

Ниспадая на плечи гиганта;

его взгляд, погружённый в глубины раздумья,

Взгляд, что видел грядущий конец,

принимая его как начало,

Неподвижно взирал на пришедшие толпы народа,

как на пёстрое и суетливое действо:

Наконец очень медленно он произнёс,

словно был далеко от той сцены:

«О герой Деифоб, о наш вождь Илиона,

ты собрал сюда Трою

в лице всех пришедших людей,

Поднимись и скажи,

для чего ты нас звал.

Злая весть или добрая весть —

ты не можешь сказать ничего нам другого:

Эта внешняя необходимость —

только форма того,

что давно уже видит незримое око.

Так поведай троянцам, скажи,

пока утро восходит над городом,

Что там – смерть или праздник

нам, незрячим, внезапно бросает Судьба,

И какие угрозы сейчас насылают на этот народ

те, кто с нами воюет,

и боги, что стали враждебны».

Ниже ростом отца,

чуть слабее по стати, но всё же высокий

И один сильнейший из тех,

кто сидит на коне и кого носят ноги в сраженье

С той поры, как Аякс пал у берега Ксанфа,

поднимаясь, сказал Деифоб:

«О народ Илиона, вы долгие годы сражались

с аргивянами, так и с богами,

Убиваете и погибаете сами,

но идёт год за годом, а битве не видно конца.

Покидают, слабея, нас наши союзники,

и народы бросают нас в битве.

Подустав от тяжёлого груза величия,

и желающая облегчения

Наша Азия терпит сандалии греков,

что пришли к побережьям Троада.

Но мы всё ж продолжаем сражаться

за Трою, за Азию, за людей, что оставили нас.

Но не только лишь ради себя мы ведём этот бой,

защищаем не только свои быстротечные жизни!

Если б греки сейчас были бы победителями,

если бы их народы вели за собой

Дальновидные лидеры, как

Одиссей, Ахиллес и Пелей,

То их дерзкий поход,

их усилье Титана

Истощились бы не у Скамандра,

не на пляжах Эгейского моря;

Тигр бежал бы от поступи греков,

а водою из Инда поили б они лошадей.

И сейчас, в эти дни, когда солнце восходит,

каждый раз удивляясь, что Троя пока что жива,

Вся истерзанная и избитая,

обречённая для наблюдающих глаз,

И когда Смерть отходит от стен,

чтобы с новою силой ударить,

Приведённая мыслями, что появились наутро

людям в лагере на побережье,

Колесница седого Талфибия ныне

ожидает ответа у врат Илиона,

Нам из дальних земель голос Эллина и полубога,

вечной Трое бросает свой вызов.

Он сказал: „Вы не видите гибельный Рок,

что гуляет по небу над вами?

Ты не чувствуешь, как подступает закат,

о великое солнце, что днём озаряет Природу?

Никому не уйти от богов, от вращения их колеса

и от вызванных им потрясений!

Судьба требует славных подарков земли

и всех радостей для Аргивян,

Азиатских сокровищ для похоти

этих юных и варварских наций.

Предлагаю я вам утонуть,

затемняясь в моём необъятном сиянии;

Пусть же Троя добавится к северным царствам моим,

пусть Восток станет радовать Эллина;

Илион подчинится Элладе, наденет ярмо;

и обширная Азия станет граничить с Пенеем.

Положите Елену, с её золотыми кудрями,

как прекрасную, неоценимую, жертву,

Жертву слабости и поражения

на огромный алтарь вашей Необходимости;

И отдайте в объятия мои Поликсену,

полногрудую дочку Гекубы,

Ту, которую сердце так сильно желает.

Так примите же мир от меня,

Пусть же радость спокойных восходов начнёт

исцелять ваши раны

и смерть отвернётся от ваших домов.

Так отдайте всё это и дальше живите,

а иначе я сам нападу

С роковою Судьбой впереди

и Аидом, идущим за мной.

Я связал себя клятвой богам,

и я буду участвовать в битве

До тех пор, пока тень моя с Иды

не достигнет Евфрата и Мидии.

Не давайте победам обманывать вас,

представляя, что Аргос придёт к поражению;

И не слушайте ваших героев;

слава их – это трубы Аида;

Побеждают они, лишь пока

мои кони жуют сено в стойлах.

Не способна Земля долго сопротивляться тому,

кто был избран уже Небесами;

Вместе с ним идут боги, они

помогают руке, направляют его колесницу“.

Да, надменно звучит вызов Эллина,

ожидает ответ Илиона земля.

И всё время Судьба человека висит,

балансируя, на мимолётном дыханьи мгновения;

От какого-то слова, какого-то жеста

она вдруг взлетает, а затем застывает

гранитной надгробной плитой.

Так скажите же слово!

По какому высокому жесту

эти строгие боги узнают великую Трою?

Вы – наследники древности, раса богов,

незапятнанный город,

Сжать ли твёрже копьё мне в руке

или выбросить и позабыть всё навеки?

Так всмотритесь же в ваши сердца,

если предки ещё в них живут, дети Тевкра», —

Так сказал Деифоб,

и в молчании слушал народ,

Потрясённый широкою тенью Судьбы,

несогласный с Фортуной.

Отвечая ему,

с места медленно встал Антенор,

Как борец, укротитель зверей в клетке львов,

смотрит на изумительных монстров

С рыжеватою гривой, но знает всегда —

если смелость в нём дрогнет хотя бы на миг

Или если не выдержат нервы, не тот будет взгляд

из-за козней враждебных богов,

То тогда на него прыгнет Смерть прямо здесь,

на арене, набитой людьми, и никто не поможет.

Так бесстрашно, в собрании встал Антенор,

и возник угрожающий ропот,

Был жесток он, суров, словно шум морских волн,

когда бьются они о прибрежные камни;

Свист пронзил этот рёв,

и в толпе закричал громко кто-то:

«О, смотри, он сейчас будет снова болтать нам о мире,

сам набравшись ахейского золота!

Неужели троянцы похожи на евнухов,

и должны мы терпеть Антенора,

Выступающего безнаказанно здесь, на агоре.

Разве в городе мало камней?

В самом деле, металл дорожает в стране,

где живёт, процветая, предатель».

Но спокойно, как бог, как вершина горы,

неподвижно стоял Антенор

перед той вакханалией.

И пока он смотрел, в его душу вошли

так знакомо щемящие воспоминания;

Он смотрел в своё прошлое,

видел рукоплескавших людей на агоре,

Страстных, полных восторга, когда

Антенор обращался к народу,

К своей родине, к Трое, которую он так любил,

и был горд красноречьем сенаторов.

На глаза навернулась слеза,

и он крепче в руке сжал свой посох.

Взгляд подняв, встретил он

эти крики печальным, волнующим голосом,

Покоряя сердца нотой рока,

её горестной сладостью.

«О народ Илиона, о кровь моей крови,

наша раса, в которой родился и я, Антенор,

Ещё раз буду я говорить,

даже если потом вы убьёте меня,

потому что зачем уклоняться от смерти,

Зная, что и народ, и весь город, и дом,

и любимые, и вся семья

Очень скоро сгорят,

станут кучками мятого пепла?

О Афина, быть может, убитый сейчас,

я вольюсь в славный круг

триумфальных душ предков,

Чтобы не видеть тех ужасов, мук,

и не знать безнадёжного плача.

Громко я скажу слово своё,

то, что боги вдохнули в мой дух,

Попытаюсь ещё раз спасти

обречённых на гибель.

Кто там громко вопит:

„Вы не слушайте голос его,

греки золотом платят ему за слова,

и гортань его проклята“?

Моя Троя, что стала великой моим наставленьем,

ты услышала рёв их безумия,

Разрывающий древнее сердце твоё?

Или это твой голос, покинутый небом,

любимая мать?

О страна, о творенье моё,

о земля моих чаяний!

Та земля, где лежат наши предки,

и священный, бессмертный их прах,

И где храмы хранят нашу память,

дорогие для сердца святыни богов,

Где на чистый алтарь возносили мы наши молитвы,

где прекрасные дети идут, улыбаясь,

О божественные и мужчины, и женщины,

красота нашей нации!

О земля, где мы в детстве играли у ног матерей,

средь деревьев, холмов нашей родины,

И где зрелость трудилась в надеждах,

и где юность искала везде божество —

Ты преклонным летам даришь мирный покой

средь любви и почёта родных,

И останки лежать будут в этом же городе,

молчаливо хранящим наш прах!

О земля, что взлелеяла наших родителей,

о земля, что дала нам детей,

Эта почва, создавшую нашу прекрасную расу,

где вскормлённые грудью Природы

Наши дети должны были счастливо жить

в легендарных домах своих предков,

Эти души, что созданы от наших душ,

эти сладкие формы себя,

что останутся жить после нас!

Они видели в сердце тебя хоть единственный раз,

и мечтали они о тебе хоть когда-то,

Те, кто духом бунтарским твоим, твоим именем

сотворяют жестокого идола,

Ненавидя твоих самых верных сынов,

поклонение древним твоим идеалам?!

Пробудись, о божественная моя мать,

вспомни мудрость свою и богов

И заставь замолчать языки, что тебя унижают и губят,

этих ложных пророков.

Вы безумные, если способны поверить, что я,

посвятивший всю жизнь свою этой стране

И служивший ей словом и делом,

восхищаясь успехам её и победам,

Мог подумать о том, чтобы сделать рабыней её

под пятой у врага!

Или дом Антенора пустой,

и он просит подачек у каждого первого встречного,

И ведёт сыновей и внучат на базарную площадь,

выставляя лохмотья, с тех пор,

Как нужда его стала столь горькой,

что он грезит о золоте злейших врагов!

Вы, кто хочет, чтоб я вам ответил, когда

Лаоко́он затмил Антенора,

Приглушите свои бесполезные крики,

обратите ваш слух на события в прошлом

И на то, что случилось вдали.

Пусть поля ваши, полные славой,

ответят на слово моё,

Поля полные силы, что выкосил острый мой меч,

Херсонес завоёван был нами,

Пала Фракия к нашим ногам

со своими снегами, замёрзшими реками,

Мы держали победы, когда не родились ещё

эти ваши вожди, те, которыми вы восторгаетесь.

О колонны великого Ила,

о, ответьте мне здесь,

Где мои наставления сделали Трою сильнее,

провели без потерь сквозь удары врагов.

Моё золото, ох! Я имел предостаточно золота,

я богат был трофеями ваших врагов.