Продолжает нестись в равнодушном, пустом,

бесконечном пространстве,

Так он виделся взгляду,

что смотрит на всё из Реальности.

Из Вневременья смотрит на Время тот взгляд

и творит час событий грядущего.

И несомое силою прошлого,

но забытое силой грядущего,

Было тело его и красивым, и сильным,

но стал призрачным дух,

И казался подобием неким того существа,

что жило в нём, плывя по поверхности,

Как неясный фантом —

над туманной водой Ахерона.

К сторожам у бойниц,

стерегущих ворота Пергама,

Из глубин полусонного города вышел

быстрым шагом, спеша, Деифоб,

Дал приказ часовым; недовольно скрипя,

распахнулись большие ворота,

И открылась широкая Троя

перед взором въезжающего аргивянина.

Главный вход Илиона раскрылся, впуская судьбу,

а затем, с мрачным стоном, закрылся.

Озираясь вокруг,

молчаливый и старый, седой, словно волк,

Напряжённо Талфибий с повозки сошёл,

опираясь на посох своей важной миссии;

Было немощно тело его,

но в очах полыхало неистово пламя;

Погрузившись безмолвно в себя,

он рассматривал тот ненавистный

и страстно желаемый город.

Неожиданный, тянущийся к небесам,

со своими постройками,

словно их высекли здесь для Титанов,

Удивительный город, наполненный ритмом,

порожденье богов в одеяньи из мрамора,

Поражая гармонией взгляд,

удивляя богатством, могуществом, золотом,

Поднимался вокруг Илион,

окружённый гигантской защитной стеной.

Возвышалась над крепостью крепость,

грандиозность несла грандиозность;

Эти своды повсюду несли красоту.

И доступные лишь посвящённым,

далёкие и неизменные,

Наполняясь мечтами его и делами, взирали с небес

боги города на аргивянина,

Что беспомощный и онемевший от злости стоял

и скользил своим пристальным взглядом,

Как и смертные, боги лишь знали прошедшее

и не ведали – что будет завтра.

Был ужасен Талфибия взгляд на прекрасную Трою,

лик похож был на маску судьбы,

И вся Греция ныне смотрела глазами его:

то боялась, а то становилась жестокой,

ненавидела и восхищалась.

Но к посланцу воззвал Деифоб,

и, оставив душевные муки, Талфибий

Обратил на троянца зловещие очи

с богами во взгляде:

«О посланец, глашатай Ахеи, зачем,

невзирая на ранний рассвет,

Ты направил свою колесницу от сонных шатров,

осаждающих нас?

Судьбоносной была, полагаю, та мысль,

что родилась в молчании ночи

И в её тишине оторвала от сна

твои старые чресла, —

Мысли смертных штампуются Волей небес,

что использует тело,

А подсказки для речи и дел —

её образ, её инструменты.

Часто из-за вуали иль некой тени

возникают они, словно яркие звёзды,

Как огни, о которых мы думаем как о своих,

а они только знаки и указатели,

Или символы Сил, что текут через нас,

подчиняясь Могуществу, скрытому тайной.

Ну так что на рассвете принёс

ты в могучую, древнюю Трою,

В час, когда завершается Время, когда

сами Боги устали от битвы?

Посылает грек Агамемнон всем нам мир

или только ещё один вызов?»

Высоко, словно северный ветер, ответил ему

голос рока словами ахейца:

«Я отвечу тебе, Деифоб.

И рассвет, и молчание ночи, и вечер

То спадают, а то поднимаются вновь,

даже солнце могучее

ночью идёт отдохнуть от сияния.

Но покой – не для слуг, не для них идёт Время,

ожидает их лишь погребальный костёр.

Я пришёл не как царский посланник,

и не ратный совет, собираясь на ветреном береге,

Под грохочущий хохот и рёв океана

захотел меня сделать послом.

Лишь один человек, но своей одинокой фигурой

ставший выше царей и народов,

послал меня к вам.

Я – глашатай от Фтии,

я – эллина воля.

Я несу примирение в правой руке,

в моей левой руке лежит смерть.

О, троянец, попробуй же с честью принять

те дары от могучей руки Ахиллеса.

Или выбери смерть, если Ата сбивает вас с толку,

если вы полюбили свой Рок,

Или выбери мир, если ваша судьба

ещё может лицом повернуться

и бог в вас ещё хочет чего-то услышать.

Моё сердце и губы хотят побыстрей

дать посланию вылиться в речи.

Те слова не для улиц и рыночной площади,

и не чтобы их слушало простонародье;

Мне их надо сказать на совете,

высоким персонам, вдали от толпы,

Где по залам разносится шёпот

величия, мудрости и дальновидности,

Там скажу я посланье своё —

перед принцами, воинами Илиона».

«О посланник, – внук Лаомедонта ему отвечал, —

узнаю в твоём голосе я Ахиллеса,

Предложения мира, в которых

прелюдией служит угроза – бесплодны.

Но мы всё же услышим тебя.

Пусть поднимется самый быстрейший из воинов,

Это ты, Трасимах, поспеши.

Направляйся в дом Ила,

Пусть проснутся палаты в том доме

и узнают о вызове эллина. И позови к нам Энея».

Не успели затихнуть слова в тишине,

как, с себя сбросив плащ,

Быстроногий и юный троянец

полетел исполнять свой приказ,

Трасимах, сын Арета,

первым был и по бегу, и в битве.

Он мгновенно исчез в предрассветном тумане.

Возвращался неспешно назад Деифоб,

Измеряя Судьбу своей мыслью

в неспокойных пространствах широкого духа,

По привычной ему городской суете,

направляясь в дом предков,

Приноравливая свою сильную поступь

к ковылявшим, усталым шагам аргивянина.

С божьей помощью, быстрыми стопами,

добежал Трасимах

И добрался до залов, которые,

на заре появленья чудесного города,

Были Илом построены для услаждения взора,

чтоб он мог отдыхать от войны и царить,

Наслаждаясь триумфом и обожанием наций,

повергнутых ниц.

И теперь, когда всё завершилось,

он, последний из смертных владельцев,

что гуляли в цветущих садах,

Знаменитый, великий Анхиз,

возлежал в этом, полном сияния, здании древних,

Наслаждаясь покоем преклонных годов,

покоритель далёких земель, победитель Анхиз,

Сын высокого Буколеона, что некогда стал

основателем Рима с подачи богини;

Так однажды, когда

одиноко бродил он по Иде божественно юным,

Обольстила его незапятнанная Афродита,

развязала свой сладостный пояс

И искала с ним смертной любви.

Трасимах перед входом замялся,

Поискал взглядом стражу иль слуг,

но почувствовал лишь навевавшее сон одиночество,

Уносящее внутренний взгляд

прочь от жизни и от повседневных вещей;

Только лишь коридоры,

пустые, беззвучные и безразличные,

убегали куда-то во тьму.

Он теням того дома и снам,

отзывавшимся эхом, доверил

Свой высокий призыв,

и тогда из покоев, едва различимых во мраке,

Львиным шагом, одетый в накидку,

появился могучий Эней,

Сын Анхиза, с оружием;

ибо утро застало его не во сне —

Он поднялся с постели в ночи

и покинул объятья супруги Креусы,

Пробудившись от сна, лишь услышав свой дух,

повернувшийся к морю огромному жизни,

Побуждаемый Роком и собственной матерью,

направлявшей его, Афродитой.

По инерции спешно

Энея встречал Трасимах:

«О герой наш, Эней, пусть твой шаг

к илионской вершине останется быстрым.

Дарданид – поспеши! Так как боги уже за работой;

этим утром поднялись они,

Каждый – с звёздного ложа, и что-то творят.

Можно видеть, как Рок

Раскаляется на наковальнях судьбы,

можем слышать мы грохот их молотов.

Сидя в вечном молчании,

из неведомой кузницы что-то готовят они,

Мы не знаем – добро или зло

выбирают они,

Те, кто властвует нами спокойно,

без нашего сопротивленья;

Они – боги, они воплощают

любой свой суровый каприз.

Для них Троя – лишь сцена, Аргос – закулисье,

ну а мы для них – куклы.

И всегда голос наш говорит ради цели,

про которую мы и не знаем,

И всегда мы считаем, что действуем сами,

но всегда мы лишь только ведомые.

Побуждение, действие, мысль и стремление —

их механизмы,

воля в нас – их помощник и тень.

Так и ныне – пришёл человек,

с некой целью, придуманной смертным,

Но в реальности он – лишь стрела этой воли,

что пустили из лука осадного лагеря греков,

И нахлёстывая лошадей, появился Талфибий,

вдруг к нам посланный от Ахиллеса».

«Боги заняты этим всегда,

Трасимах, сын Арета,

Боги ткут нам Судьбу на невидимых ткацких станках,

день вчерашний, сегодняшний, завтрашний —

Лишь подмостки, которые те сотворили,

сочетая Пространство и Время, как брёвна,

Наши формы – лишь танец для их челнока.

Чей бы не изумившийся взгляд,

посмотрев на их труд,

Смог попасть бы в чертоги богов

и раскрыть их далёкие цели?

Они трудятся молча, в своих облаках,

укрываясь ночной темнотой, как завесой.

Но я буду молиться опять

лучнику Аполлону, что дружит со смертными.

И склонюсь я опять

пред наездником Рока, метателем молний,

Чтобы зло, роковая судьба

отвернулись от родины нашей.

Ночью Морфей, который незримой рукой

напускает на смертных ошибки и истину,

Простоял у подушки моей, посылая видения.

Как беспомощный призрак блуждал я во сне,

Окружённый врагами,

среди улиц, пылавших в огне,

Красный дым поднимался, ликуя,

над верхушками зданий Приама,

Звон оружия греков был в Трое,

а кругом – замешательство, лязг,

Голоса, что кричали и звали меня,

разносились под вой Океана,

Нёс их западный ветер с земли,

где скрывается Геспер».

Стало тихо, тяжёлые мысли повисли на них,

придавив своим грузом,

И затем, в быстром, кратком прощаньи,

без раздумий, не зная, какой в этом смысл,

Расставаясь, они обратились к заботам своим,

ныне близкие, но очень скоро их жизнь разойдётся:

Обречённый погибнуть быстрей,

чем исчезнет вся нация,

Трасимах, лёгкой птицей, понёсся обратно,

возвращаясь к дозору у врат;

И размашистой поступью, но

с обращённым в себя и невидящим взором,

Словно на колеснице богов,

подгоняемый мыслью, как плетью,

Поспешил в роковое, могучее завтра герой,

что рождён от богини.

Тот, кто избран был через паденье и боль

подниматься к величию,

Потерять весь свой мир по желанью и воле небес,

что казались безжалостными и враждебными,

И построить другой мир, великий и новый,

проходя сквозь пугающие обстоятельства.

Так сейчас, с высоты цитадели,

нависавшей, как глыба, над сёлами ниже,

Что цепочкой тянулись наверх,

к созерцающим аркам дворцов

и к святому Палладиуму,

Освещаемый утренним солнцем,

обнимаемый ветрами моря,

По крутым склонам Трои, с тяжёлою мыслью о роке,

вниз спускался могучий Эней.

Под ногами его

молчаливые сонные крыши домов Илиона

Спали в утреннем свете;

над ним, на вершине,

бессонная крепость стояла на страже,

Одинокая, сильная, словно богиня

с яркой светлой фигурой,

Глядя вдаль, в океан, на врага, на опасность,

подступавшую ближе и ближе.

Он поднялся на выступ горы,

посмотрел на чертоги Приама,

Дом богов на земле,

на прозренье чудесное Лаомедонта,

Порождение мыслей, толкающих волю его

к неземным достижениям,

И сияние духа, величьем своим,

подчиняющим небо,

Сотворённая арфой мечта Аполлона,

воплощённая в мраморе музыка.

Выходя из ума, поднимался тот город,

как эпос – за песнею песня;

Каждый холл был строфой,

а палаты – строками эпода,

И победною песней судьбы Илиона.

Погрузившись в раздумья свои,

Он беззвучно вошёл

в изумительный зал,

Разукрашенный множеством фресок

и полами из мрамора,

Там сидел Деифоб, сын старинного дома,

неотрывно глядевший в очаг своих предков,

Рядом с ним, словно тень,

был зловещий, седой аргивянин.

Полный света и счастья,

как звезда, что приветствует утро,

Бриллианту подобный,

прекрасный, украшенный золотом и

драгоценной, скрепляющей волосы лентой,

Появился Парис,

оторвавшись от песни и лиры

по вызову Греции,

Он пришёл со счастливым лицом

и глазами, которые не подчиняются Року.

Был он вечным ребёнком зари,

что играет вблизи разветвления солнечных троп,

Постоянно встречая все взоры судьбы

беззаботным и дружеским смехом,

Своим видением красоты и восторга

озаряя земные просторы,

Он шагал сквозь опасность и множество бед,

направляясь к двусмысленной Тени.

И последней из сонных покоев дворца,

где жила в глубине

Вместе с стройными и полногрудыми

дочерями Приама,

Благородная, с гордой осанкой,

окружённая славой и юностью, как ореолом,

Претендуя на мир и на жизнь, словно это поместья

её силы и смелости,

Из открытой двери,

за которою слышался шёпот и смех,

Появилась, пленяя глаза,

как улыбка, как солнечный луч, Пенфеси́лия.

И с порога она закричала герольду,

пролетая по мраморным плитам

Благородной и лёгкой походкой,

своим сильным и страшным по сладости голосом:

«Что же вынудило, о герольд, так поспешно

с обдуваемого ветрами берега Трои

Гнать свою колесницу, пока

солнце медлило встать из-за гор?

Может, хочет Талфибий склониться пред Троей,

и хотя бы сейчас, а не так, как в те дни,

Когда пели мне ласково реки востока,

а не бурный, ревущий, как гром, океан,

И когда я бродила среди моих гор

и не слышала зов Аполлона?

Ты принёс нам приятный для взгляда покой

или более сладостный для Пенфесилии

Зов войны, когда копья как тучи летят

на щиты первоклассных бойцов,

И несутся легко боевые повозки вперёд,

воспевая гимн богу Аресу,

Когда смерть за работой на нивах своих,

когда сердце чарует опасность?

Что у вас говорит Одиссей,

этот путаный житель Итаки?

Что там думает Агамемнон?

Не устали они от войны, те, кто были так смелы,

так стремительны и триумфальны,

А теперь боги их неохотны,

и победа уже не летит к ним с небес,

С тёмных туч, окружающих Иду,

направляя сверкающие легионы в доспехах Судьбы,

И теперь их забыла Паллада,

и сейчас дремлет их Посейдон?

Громогласны они были в битве

и похожи на горны, трубящие в хоре;

Милосердья не зная, вопили они,

наслаждаясь резнёй и потоками крови,

Как собаки, гнались за добычей,

пока женщина твёрдо не встала у них на их пути,

И военный мой клич

не раздался над гладью Скамандра.

О глашатай Аргоса, что греческие хвастуны

скажут девственнице Пенфесилии?»

Был достойным ответ аргивянина,

бросил вызов он силе, могуществу Трои:

«О достойные принцы Пергама,

дети льва, что ревёт и кидается в бой,

Потерпите, пока я скажу! Речь моя

зазвенит как копьё в сердце битвы.

Не вините герольда, ведь голос его —

это импульс, канал, или эхо,

Что звучит или бубнами мира,

или как барабаны войны.

Я пришёл не от сильного, но осторожного,

не от воина с робостью в сердце,

Но от Фтийца. Все знают его!

Его любит удача, и горд он душой,

Его меч вылетает как молния,

а копьё – гнев и речь, вылетающие из груди.

Я – глашатай, посланник

от не знающего неудач аргивянина.

Доводилось ли ночью, когда,

содрогаясь от страха, нам шепчут ветра,

Слышать яростный и недовольный,

голодный рёв льва,

Когда ищет он данную богом добычу?

Как он бродит в горах и по узким долинам,

Смертоносной, опасною тенью

молчаливо блуждает в лесах.

Он с трудом переносит свой голод,

он страдает и ищет,

Терпеливый, с ужасною грацией,

но уверенный в пиршестве;

Но когда слишком долго он ждёт,

поднимает он к небу косматую гриву

И рычит в удивленьи и гневе, теряя терпенье.

И трепещут долины вокруг

От ужасного звука, галопом несутся к себе

и коровы, и овцы.

Пастухи ищут вилы, кричат,

ободряя себя, расхрабряясь», —

Так вещал им Талфибий, подобно арфисту,

что вначале играет прелюдию,

Подбирая созвучие струн,

находя музыкальную тему;

Долго он подготавливал речь.

Но, внезапно прервав говорящего,

Зазвучал вдруг ещё один голос, прекрасный, как арфа,

но игрой предварявший атаку —

Сын Судьбы и любимец людей,

тех, которых ему суждено погубить,

Лидер в битве, и лидер в военных советах,

Приамид, беззаботный красавец,

Кто играючи сыпал везде семена

титанических бед и несчастий.

«Несомненно, ты сны видел ночью

и, проснувшись, их видишь сейчас наяву!

Или ткёшь ты ткань слов

для пугливых детей из Аргоса,

Когда в сумерках слушают сказки они,

побледнев от нахлынувших страхов?

О мой грек, ты сейчас в Илионе стоишь

и беседуешь с принцами.

Интересно услышать слова от твоих повелителей.

Если в них есть дыханье медовое дружбы,

Дружбу примем мы от Ахиллеса,

но на вызов ответим мы вызовом,

Повстречаем врага, прежде чем

шевельнётся он в грохоте битвы.

Так у нас повелось, с той поры,

как, встав лагерем у Геллеспонта,

Основал Трою Фрикс на холме,

как товарища, и как сестру Океана».

Но тряхнув головою, охваченной лентой,

распаляясь от гнева, ответил Талфибий:

«Принцы, вы говорите слова

тех, кто вас направляет!

Так сказал Ахиллес:

поднимись, мой Талфибий, и встреть колесницу зари

на её необъятных просторах;

Брось свой вызов небесным её скакунам,

когда те полетят по равнинам Троада.

Поспеши, не позволь дню стать золотом прежде,

чем ты встанешь у стен Илиона,

Передай мою волю народу,

что горд и упрям,

И скажи во дворце, у Приама

предложение Фтийца, слова Ахиллеса.

Я свободно, не как подчинившийся Агамемнону,

что у нас, аргивян, ныне главный,

Как правитель Эллады, тебя посылаю,

и как царь над своими людьми.

Много лет я стоял в стороне,

не встревая в сражение между богами в Троаде,

Много лет без работы в углу

пролежало моё боевое копьё,

Стал глухим я к звучанию труб

и призывному ржанью коней в колесницах;

Одиноко я жил вместе с сердцем своим

и не слушал я ропота эллинов,

И бранился, когда поднимались они и хотели идти,

словно львы на охоту, за богом войны,

День за днём я бродил на рассвете

и шагал под багровым закатом,

Уходил далеко я за зовом морей,

там, один на один, со своей мечтой и богами,

Полагаясь на ритм Океана

и на оду желания сердца,

Что воспела надежды мои,

сладострастные и бесполезные.

Братья девы мечты, Поликсены,

остаются потомками Лаомедонта, Титана,

что убит был в самом зените величия,

Инструментами Бога, но неспособными вынести

всё могущество, что им дано.

Они изгнали страх из сердец,

и не связаны нашей обычной природой,

И не ждут одобренья богов,

что дарует спокойствие смертным:

Как Титаны из древних веков,

породнились они и с величием, и с разрушением.

Обратись ты к народу, который себя

обрекает на гибель,

К ослеплённым сияньем небес

предводителям —

Не в агоре, где толпы людей

обдуваются ветрами споров

и львиноподобным рычанием,

Нет, в высоком троянском дворце

ты скажи мою речь Деифобу,

герою, главе этой битвы,

И Парису, который играется с роком,

и настойчивой силе Энея.

О глашатай от Греции нашей, когда

ты там встанешь на мрамор и золото,

Поднимись в мегарон Илиона

и не сдерживай вызов.

Там ты скажешь, открыто ударив о землю

своим посохом,

Стоя пред искушеньем войны и жестокости,

что играет со смертью.

„Принцы Трои, я был в ваших залах,

ночевал в ваших комнатах,

Я встречал вас не только в сражениях,

и не только как воин, что рад неприятелю,

Или рад повстречать соразмерную силу,

но и в мирное время.

Восторгаясь, сидел я в покоях врагов,

рядом с теми телами,

Что пометил мой меч,

глядя в очи, что видел я в битве,

За столами Приама я ел,

наслаждаясь восточными блюдами,

Дочь Гекубы прислуживала за столом

самой нежной рукою на свете,

И когда наши души смирялись друг с другом

в беззаботной, восторженной ночи,

Опьянённый фригийским вином,

восхищённый сложением тел,

Сотворённых самими богами,

дух мой больше не мог ненавидеть;

Он, смягчаясь, настраивал струны свои

на звучание радости и красоты неприятелей

И хотел уберечь их от смерти врасплох,

от огня, что ревёт, подступая,

И хотя бы в конце, но спасти,

пусть на грани падения – освободить

Эту Трою, её чудеса и творенья,

полногрудых её дочерей и могучих сынов.

Боги дали мне в сердце своё откровенье,

поначалу которое ум не хотел воспринять,

Оглушённый внезапными мыслями, я предложил

вам и дружбу, и свадебный пир,

Ахиллеса как брата, Элладу как друга,

для веселья и радости – мир,

Завоёванный мною копьём.

Вы услышали этот призыв,

повернулись к моим устремлениям.

Почему же тогда крики битв

до сих пор не стихают над берегом Ксанфа?

Мы же не болтуны Арголиды

и не хитрые воины Спарты,

Не помпезные, полные лжи ловкачи;

мы ораторы истины, эллины,

Люди северных стран,

благородные в гневе и верные в дружбе,

И такие же сильные, как наши деды.

Но уклончиво вы отвечали на правду мою,

Свой народ восхваляя, надеялись то получить,

что я вам никогда бы не отдал.

Долго ждал я, что мудрость придёт

к вашим страстным натурам.

Одиноко бродил по прибрежным пескам

под звучание тысячи разных тонов океана,

И молился я мудрой Афине Палладе,

чтобы рок отвернулся от ваших дворцов

И от зданий, изящных, прекрасных, как ритм,

как поэзия в мраморе,

От творения непостоянных богов;

всей душой я желал окончания битвы,

И лелеял надежду, что Смерть

обойдёт стороною прекрасных троянских сынов.

Вдалеке от ударов и грохота копий,