Человек погрузился опять в свою малость,

а мир – в неосознанный труд.

Жизнь взяла передышку от этих высот,

и ветра задышали вольнее;

Свет избавили от их сиянья,

и избавили землю от гнёта величья богов.

Но – увы! – вместе с ними ушли и бессмертная цель,

и весь смысл титанической битвы.

Шум сраженья впустую теперь рокотал,

словно волны по гальке;

И устало гнались за врагом копьеносцы;

сила их потеряла источник;

С каждым месяцем там, над шатрами осадного лагеря,

всё сильней ощущалось молчание.

Но не только Ахейцев давила

эта тяжкая поступь мгновений;

Постепенно сгущалась гнетущая тень

над презрительным и полным сил Илионом:

Еле-еле тянулись в том городе дни;

и в сердцах у людей, в затаённых углах

Что-то знало о том, что боялись они понимать

и умы их боялись озвучить,

Что давило в душе их энергию сопротивленья,

их счастливый и радостный смех, красоту,

Омрачая часы. Роковая богиня Судьбы

приближалась, вставая гигантом,

Осадив небеса ощущеньем беды;

это чувство разлилось везде

и проникло в любые дела;

Само Время, пытаясь уйти от тревоги и страха,

просыпалось внезапно в ночи:

Даже крепкие стены её ощущали,

эти глыбы из камня, которые некогда ставили боги.

И она не теряла зря времени и не играла в игру,

всё быстрее спешила она, принимала решения,

Видя внутренним взором конец,

ожидая спокойно ужасной резни,

И смеясь любовалась огнями пожаров,

наслаждаясь тоскливыми криками пленных.

Так под этой богиней Судьбы,

уже мёртвый для взгляда бессмертных,

быстро шёл Деифоб,

Звон оружия нёсся за ним, расходясь

по прекрасному гордому городу,

Как блистающая оболочка, сверкая на солнце,

но пустая, забытая внутренним духом.

Как звезда, что потухла столетья назад

и чей свет всё летит через дали,

Продолжает сиять для людей,

словно умерший призрак,

Продолжает нестись в равнодушном, пустом,

бесконечном пространстве,

Так он виделся взгляду,

что смотрит на всё из Реальности.

Из Вневременья смотрит на Время тот взгляд

и творит час событий грядущего.

И несомое силою прошлого,

но забытое силой грядущего,

Было тело его и красивым, и сильным,

но стал призрачным дух,

И казался подобием неким того существа,

что жило в нём, плывя по поверхности,

Как неясный фантом —

над туманной водой Ахерона.

К сторожам у бойниц,

стерегущих ворота Пергама,

Из глубин полусонного города вышел

быстрым шагом, спеша, Деифоб,

Дал приказ часовым; недовольно скрипя,

распахнулись большие ворота,

И открылась широкая Троя

перед взором въезжающего аргивянина.

Главный вход Илиона раскрылся, впуская судьбу,

а затем, с мрачным стоном, закрылся.

Озираясь вокруг,

молчаливый и старый, седой, словно волк,

Напряжённо Талфибий с повозки сошёл,

опираясь на посох своей важной миссии;

Было немощно тело его,

но в очах полыхало неистово пламя;

Погрузившись безмолвно в себя,

он рассматривал тот ненавистный

и страстно желаемый город.

Неожиданный, тянущийся к небесам,

со своими постройками,

словно их высекли здесь для Титанов,

Удивительный город, наполненный ритмом,

порожденье богов в одеяньи из мрамора,

Поражая гармонией взгляд,

удивляя богатством, могуществом, золотом,

Поднимался вокруг Илион,

окружённый гигантской защитной стеной.

Возвышалась над крепостью крепость,

грандиозность несла грандиозность;

Эти своды повсюду несли красоту.

И доступные лишь посвящённым,

далёкие и неизменные,

Наполняясь мечтами его и делами, взирали с небес

боги города на аргивянина,

Что беспомощный и онемевший от злости стоял

и скользил своим пристальным взглядом,

Как и смертные, боги лишь знали прошедшее

и не ведали – что будет завтра.

Был ужасен Талфибия взгляд на прекрасную Трою,

лик похож был на маску судьбы,

И вся Греция ныне смотрела глазами его:

то боялась, а то становилась жестокой,

ненавидела и восхищалась.

Но к посланцу воззвал Деифоб,

и, оставив душевные муки, Талфибий

Обратил на троянца зловещие очи

с богами во взгляде:

«О посланец, глашатай Ахеи, зачем,

невзирая на ранний рассвет,

Ты направил свою колесницу от сонных шатров,

осаждающих нас?

Судьбоносной была, полагаю, та мысль,

что родилась в молчании ночи

И в её тишине оторвала от сна

твои старые чресла, —

Мысли смертных штампуются Волей небес,

что использует тело,

А подсказки для речи и дел —

её образ, её инструменты.

Часто из-за вуали иль некой тени

возникают они, словно яркие звёзды,

Как огни, о которых мы думаем как о своих,

а они только знаки и указатели,

Или символы Сил, что текут через нас,

подчиняясь Могуществу, скрытому тайной.

Ну так что на рассвете принёс

ты в могучую, древнюю Трою,

В час, когда завершается Время, когда

сами Боги устали от битвы?

Посылает грек Агамемнон всем нам мир

или только ещё один вызов?»

Высоко, словно северный ветер, ответил ему

голос рока словами ахейца:

«Я отвечу тебе, Деифоб.

И рассвет, и молчание ночи, и вечер

То спадают, а то поднимаются вновь,

даже солнце могучее

ночью идёт отдохнуть от сияния.

Но покой – не для слуг, не для них идёт Время,

ожидает их лишь погребальный костёр.

Я пришёл не как царский посланник,

и не ратный совет, собираясь на ветреном береге,

Под грохочущий хохот и рёв океана

захотел меня сделать послом.

Лишь один человек, но своей одинокой фигурой

ставший выше царей и народов,

послал меня к вам.

Я – глашатай от Фтии,

я – эллина воля.

Я несу примирение в правой руке,

в моей левой руке лежит смерть.

О, троянец, попробуй же с честью принять

те дары от могучей руки Ахиллеса.

Или выбери смерть, если Ата сбивает вас с толку,

если вы полюбили свой Рок,

Или выбери мир, если ваша судьба

ещё может лицом повернуться

и бог в вас ещё хочет чего-то услышать.

Моё сердце и губы хотят побыстрей

дать посланию вылиться в речи.

Те слова не для улиц и рыночной площади,

и не чтобы их слушало простонародье;

Мне их надо сказать на совете,

высоким персонам, вдали от толпы,

Где по залам разносится шёпот

величия, мудрости и дальновидности,

Там скажу я посланье своё —

перед принцами, воинами Илиона».

«О посланник, – внук Лаомедонта ему отвечал, —

узнаю в твоём голосе я Ахиллеса,

Предложения мира, в которых

прелюдией служит угроза – бесплодны.

Но мы всё же услышим тебя.

Пусть поднимется самый быстрейший из воинов,

Это ты, Трасимах, поспеши.

Направляйся в дом Ила,

Пусть проснутся палаты в том доме

и узнают о вызове эллина. И позови к нам Энея».

Не успели затихнуть слова в тишине,

как, с себя сбросив плащ,

Быстроногий и юный троянец

полетел исполнять свой приказ,

Трасимах, сын Арета,

первым был и по бегу, и в битве.

Он мгновенно исчез в предрассветном тумане.

Возвращался неспешно назад Деифоб,

Измеряя Судьбу своей мыслью

в неспокойных пространствах широкого духа,

По привычной ему городской суете,

направляясь в дом предков,

Приноравливая свою сильную поступь

к ковылявшим, усталым шагам аргивянина.

С божьей помощью, быстрыми стопами,

добежал Трасимах

И добрался до залов, которые,

на заре появленья чудесного города,

Были Илом построены для услаждения взора,

чтоб он мог отдыхать от войны и царить,

Наслаждаясь триумфом и обожанием наций,

повергнутых ниц.

И теперь, когда всё завершилось,

он, последний из смертных владельцев,

что гуляли в цветущих садах,

Знаменитый, великий Анхиз,

возлежал в этом, полном сияния, здании древних,

Наслаждаясь покоем преклонных годов,

покоритель далёких земель, победитель Анхиз,

Сын высокого Буколеона, что некогда стал

основателем Рима с подачи богини;

Так однажды, когда

одиноко бродил он по Иде божественно юным,

Обольстила его незапятнанная Афродита,

развязала свой сладостный пояс

И искала с ним смертной любви.

Трасимах перед входом замялся,

Поискал взглядом стражу иль слуг,

но почувствовал лишь навевавшее сон одиночество,

Уносящее внутренний взгляд

прочь от жизни и от повседневных вещей;

Только лишь коридоры,

пустые, беззвучные и безразличные,

убегали куда-то во тьму.

Он теням того дома и снам,

отзывавшимся эхом, доверил

Свой высокий призыв,

и тогда из покоев, едва различимых во мраке,

Львиным шагом, одетый в накидку,

появился могучий Эней,

Сын Анхиза, с оружием;

ибо утро застало его не во сне —

Он поднялся с постели в ночи

и покинул объятья супруги Креусы,

Пробудившись от сна, лишь услышав свой дух,

повернувшийся к морю огромному жизни,

Побуждаемый Роком и собственной матерью,

направлявшей его, Афродитой.

По инерции спешно

Энея встречал Трасимах:

«О герой наш, Эней, пусть твой шаг

к илионской вершине останется быстрым.

Дарданид – поспеши! Так как боги уже за работой;

этим утром поднялись они,

Каждый – с звёздного ложа, и что-то творят.

Можно видеть, как Рок

Раскаляется на наковальнях судьбы,

можем слышать мы грохот их молотов.

Сидя в вечном молчании,

из неведомой кузницы что-то готовят они,

Мы не знаем – добро или зло

выбирают они,

Те, кто властвует нами спокойно,

без нашего сопротивленья;

Они – боги, они воплощают

любой свой суровый каприз.

Для них Троя – лишь сцена, Аргос – закулисье,

ну а мы для них – куклы.

И всегда голос наш говорит ради цели,

про которую мы и не знаем,

И всегда мы считаем, что действуем сами,

но всегда мы лишь только ведомые.

Побуждение, действие, мысль и стремление —

их механизмы,

воля в нас – их помощник и тень.

Так и ныне – пришёл человек,

с некой целью, придуманной смертным,

Но в реальности он – лишь стрела этой воли,

что пустили из лука осадного лагеря греков,

И нахлёстывая лошадей, появился Талфибий,

вдруг к нам посланный от Ахиллеса».

«Боги заняты этим всегда,

Трасимах, сын Арета,

Боги ткут нам Судьбу на невидимых ткацких станках,

день вчерашний, сегодняшний, завтрашний —

Лишь подмостки, которые те сотворили,

сочетая Пространство и Время, как брёвна,

Наши формы – лишь танец для их челнока.

Чей бы не изумившийся взгляд,

посмотрев на их труд,

Смог попасть бы в чертоги богов

и раскрыть их далёкие цели?

Они трудятся молча, в своих облаках,

укрываясь ночной темнотой, как завесой.

Но я буду молиться опять

лучнику Аполлону, что дружит со смертными.

И склонюсь я опять

пред наездником Рока, метателем молний,

Чтобы зло, роковая судьба

отвернулись от родины нашей.

Ночью Морфей, который незримой рукой

напускает на смертных ошибки и истину,

Простоял у подушки моей, посылая видения.

Как беспомощный призрак блуждал я во сне,

Окружённый врагами,

среди улиц, пылавших в огне,

Красный дым поднимался, ликуя,

над верхушками зданий Приама,

Звон оружия греков был в Трое,

а кругом – замешательство, лязг,

Голоса, что кричали и звали меня,

разносились под вой Океана,

Нёс их западный ветер с земли,

где скрывается Геспер».

Стало тихо, тяжёлые мысли повисли на них,

придавив своим грузом,

И затем, в быстром, кратком прощаньи,

без раздумий, не зная, какой в этом смысл,

Расставаясь, они обратились к заботам своим,

ныне близкие, но очень скоро их жизнь разойдётся:

Обречённый погибнуть быстрей,

чем исчезнет вся нация,

Трасимах, лёгкой птицей, понёсся обратно,

возвращаясь к дозору у врат;

И размашистой поступью, но

с обращённым в себя и невидящим взором,

Словно на колеснице богов,

подгоняемый мыслью, как плетью,

Поспешил в роковое, могучее завтра герой,

что рождён от богини.

Тот, кто избран был через паденье и боль

подниматься к величию,

Потерять весь свой мир по желанью и воле небес,

что казались безжалостными и враждебными,

И построить другой мир, великий и новый,

проходя сквозь пугающие обстоятельства.

Так сейчас, с высоты цитадели,

нависавшей, как глыба, над сёлами ниже,

Что цепочкой тянулись наверх,

к созерцающим аркам дворцов

и к святому Палладиуму,

Освещаемый утренним солнцем,

обнимаемый ветрами моря,

По крутым склонам Трои, с тяжёлою мыслью о роке,

вниз спускался могучий Эней.

Под ногами его

молчаливые сонные крыши домов Илиона

Спали в утреннем свете;

над ним, на вершине,

бессонная крепость стояла на страже,

Одинокая, сильная, словно богиня

с яркой светлой фигурой,

Глядя вдаль, в океан, на врага, на опасность,

подступавшую ближе и ближе.

Он поднялся на выступ горы,

посмотрел на чертоги Приама,

Дом богов на земле,

на прозренье чудесное Лаомедонта,

Порождение мыслей, толкающих волю его

к неземным достижениям,

И сияние духа, величьем своим,

подчиняющим небо,

Сотворённая арфой мечта Аполлона,

воплощённая в мраморе музыка.

Выходя из ума, поднимался тот город,

как эпос – за песнею песня;

Каждый холл был строфой,

а палаты – строками эпода,

И победною песней судьбы Илиона.

Погрузившись в раздумья свои,

Он беззвучно вошёл

в изумительный зал,

Разукрашенный множеством фресок

и полами из мрамора,

Там сидел Деифоб, сын старинного дома,

неотрывно глядевший в очаг своих предков,

Рядом с ним, словно тень,

был зловещий, седой аргивянин.

Полный света и счастья,

как звезда, что приветствует утро,

Бриллианту подобный,

прекрасный, украшенный золотом и

драгоценной, скрепляющей волосы лентой,

Появился Парис,

оторвавшись от песни и лиры

по вызову Греции,

Он пришёл со счастливым лицом

и глазами, которые не подчиняются Року.

Был он вечным ребёнком зари,

что играет вблизи разветвления солнечных троп,

Постоянно встречая все взоры судьбы

беззаботным и дружеским смехом,

Своим видением красоты и восторга

озаряя земные просторы,

Он шагал сквозь опасность и множество бед,

направляясь к двусмысленной Тени.

И последней из сонных покоев дворца,

где жила в глубине

Вместе с стройными и полногрудыми

дочерями Приама,

Благородная, с гордой осанкой,

окружённая славой и юностью, как ореолом,

Претендуя на мир и на жизнь, словно это поместья

её силы и смелости,

Из открытой двери,

за которою слышался шёпот и смех,

Появилась, пленяя глаза,

как улыбка, как солнечный луч, Пенфеси́лия.

И с порога она закричала герольду,

пролетая по мраморным плитам

Благородной и лёгкой походкой,

своим сильным и страшным по сладости голосом:

«Что же вынудило, о герольд, так поспешно

с обдуваемого ветрами берега Трои

Гнать свою колесницу, пока

солнце медлило встать из-за гор?

Может, хочет Талфибий склониться пред Троей,

и хотя бы сейчас, а не так, как в те дни,

Когда пели мне ласково реки востока,

а не бурный, ревущий, как гром, океан,

И когда я бродила среди моих гор

и не слышала зов Аполлона?

Ты принёс нам приятный для взгляда покой

или более сладостный для Пенфесилии

Зов войны, когда копья как тучи летят

на щиты первоклассных бойцов,

И несутся легко боевые повозки вперёд,

воспевая гимн богу Аресу,

Когда смерть за работой на нивах своих,

когда сердце чарует опасность?

Что у вас говорит Одиссей,

этот путаный житель Итаки?

Что там думает Агамемнон?

Не устали они от войны, те, кто были так смелы,

так стремительны и триумфальны,

А теперь боги их неохотны,

и победа уже не летит к ним с небес,

С тёмных туч, окружающих Иду,

направляя сверкающие легионы в доспехах Судьбы,

И теперь их забыла Паллада,

и сейчас дремлет их Посейдон?

Громогласны они были в битве

и похожи на горны, трубящие в хоре;

Милосердья не зная, вопили они,

наслаждаясь резнёй и потоками крови,

Как собаки, гнались за добычей,

пока женщина твёрдо не встала у них на их пути,

И военный мой клич

не раздался над гладью Скамандра.

О глашатай Аргоса, что греческие хвастуны

скажут девственнице Пенфесилии?»

Был достойным ответ аргивянина,

бросил вызов он силе, могуществу Трои:

«О достойные принцы Пергама,

дети льва, что ревёт и кидается в бой,

Потерпите, пока я скажу! Речь моя

зазвенит как копьё в сердце битвы.

Не вините герольда, ведь голос его —

это импульс, канал, или эхо,

Что звучит или бубнами мира,

или как барабаны войны.

Я пришёл не от сильного, но осторожного,

не от воина с робостью в сердце,

Но от Фтийца. Все знают его!

Его любит удача, и горд он душой,

Его меч вылетает как молния,

а копьё – гнев и речь, вылетающие из груди.

Я – глашатай, посланник

от не знающего неудач аргивянина.

Доводилось ли ночью, когда,

содрогаясь от страха, нам шепчут ветра,

Слышать яростный и недовольный,

голодный рёв льва,

Когда ищет он данную богом добычу?

Как он бродит в горах и по узким долинам,

Смертоносной, опасною тенью

молчаливо блуждает в лесах.

Он с трудом переносит свой голод,

он страдает и ищет,

Терпеливый, с ужасною грацией,

но уверенный в пиршестве;

Но когда слишком долго он ждёт,

поднимает он к небу косматую гриву

И рычит в удивленьи и гневе, теряя терпенье.

И трепещут долины вокруг

От ужасного звука, галопом несутся к себе

и коровы, и овцы.

Пастухи ищут вилы, кричат,

ободряя себя, расхрабряясь», —

Так вещал им Талфибий, подобно арфисту,

что вначале играет прелюдию,

Подбирая созвучие струн,

находя музыкальную тему;

Долго он подготавливал речь.

Но, внезапно прервав говорящего,

Зазвучал вдруг ещё один голос, прекрасный, как арфа,

но игрой предварявший атаку —

Сын Судьбы и любимец людей,

тех, которых ему суждено погубить,

Лидер в битве, и лидер в военных советах,

Приамид, беззаботный красавец,

Кто играючи сыпал везде семена

титанических бед и несчастий.

«Несомненно, ты сны видел ночью

и, проснувшись, их видишь сейчас наяву!

Или ткёшь ты ткань слов

для пугливых детей из Аргоса,

Когда в сумерках слушают сказки они,

побледнев от нахлынувших страхов?

О мой грек, ты сейчас в Илионе стоишь

и беседуешь с принцами.

Интересно услышать слова от твоих повелителей.

Если в них есть дыханье медовое дружбы,

Дружбу примем мы от Ахиллеса,

но на вызов ответим мы вызовом,

Повстречаем врага, прежде чем

шевельнётся он в грохоте битвы.

Так у нас повелось, с той поры,

как, встав лагерем у Геллеспонта,

Основал Трою Фрикс на холме,

как товарища, и как сестру Океана».

Но тряхнув головою, охваченной лентой,

распаляясь от гнева, ответил Талфибий:

«Принцы, вы говорите слова

тех, кто вас направляет!

Так сказал Ахиллес:

поднимись, мой Талфибий, и встреть колесницу зари

на её необъятных просторах;

Брось свой вызов небесным её скакунам,

когда те полетят по равнинам Троада.

Поспеши, не позволь дню стать золотом прежде,

чем ты встанешь у стен Илиона,

Передай мою волю народу,

что горд и упрям,

И скажи во дворце, у Приама

предложение Фтийца, слова Ахиллеса.

Я свободно, не как подчинившийся Агамемнону,

что у нас, аргивян, ныне главный,

Как правитель Эллады, тебя посылаю,

и как царь над своими людьми.

Много лет я стоял в стороне,

не встревая в сражение между богами в Троаде,