Цитаты из книг автора «Шенг Схейен»

«Я издалека наблюдала за Вацлавом, выполнявшим отдельно от всех остальных свои упражнения. Он делал это в ускоренном темпе и не более 45–50 минут, столько длилась вся его подготовка. Но за это время он тратил столько сил и энергии, сколько другие за три часа усердной тренировки. […] Казалось, что Вацлав уделяет больше внимания мышечному напряжению, силе и скорости, чем пяти классическим позициям. […] Во время выполнения придуманных им движений он работал над эластичностью всего тела. Даже когда Вацлав задерживался в определенной позиции, его тело продолжало танцевать. Во время adagio,[183] выполняя développé[184] вперед, он не мог сделать ногой угол выше 90 градусов. Строение его ноги с чрезвычайно развитыми мышцами бедер, твердыми как камень, не позволяло ему поднять ногу до высоты, доступной любому заурядному танцовщику. […] Во время allegro pas[185] он не опускался полностью на переднюю часть стопы, а касался пола лишь кончиками пальцев, чтобы оттолкнуться для следующего прыжка, он использовал силу пальцев, а не общепринятую подготовительную позицию, при которой прыжку предшествует глубокое plié.[186] У Нижинского были невероятно сильные пальцы на ногах, что делало подготовку к прыжку чрезвычайно короткой и почти незаметной, и казалось, что он непрерывно парит в воздухе»34.

В этот раз предстояло создать восемь спектаклей, для которых нужно было придумать и изготовить декорации и костюмы. Помимо певцов, оркестра и хора, во Францию теперь ехали и артисты балета. С каждым солистом оперы и балета, с капельмейстерами и дирижерами нужно было подписать индивидуальный контракт. За спиной у Дягилева не стояло никакой театральной организации, все нужно было найти и арендовать самому: репетитории, мастерские и ателье для пошива костюмов, помещения для строительства декораций. По заказу Дягилева часто делались новые музыкальные аранжировки либо вообще создавалась новая музыка. В результате имеющиеся ноты не подходили, партии переписывались вручную, в силу чего требовались дополнительные репетиции.

7. В довершение всех неурядиц совсем незадолго до премьеры отказалась выступать прима-балерина Матильда Кшесинская, которая должна была танцевать главную партию. Ее место вызвалась занять молодая талантливая балерина Анна Павлова, один из лидеров студенческого восстания 1905 года. Так «Павильон Армиды» стал целиком постановкой нового поколения и со временем превратился в его художественный манифест.

Нувель вспоминает, что Фокин часто приходил к Дягилеву советоваться. Дягилев рекомендовал Фокину не отступать, «с тем чтобы спровоцировать еще больше беспорядков»6. Дягилев держался в стороне до тех пор, пока события не приняли драматический оборот. Среди написавших заявление о лояльности был Сергей Легат – один из братьев Легат, с которыми Дягилев когда-то работал над несостоявшейся постановкой «Сильвии». Легат написал заявление под давлением со стороны дирекции, и ему было очень стыдно за это перед остальными членами труппы. Он чувствовал себя предателем до такой степени, что 17 октября перерезал себе горло бритвой.

Осенью артисты балета устроили забастовку, требуя права голоса в работе над сценическим образом. Был создан комитет, в который вошли три будущих корифея «Русских балетов»: Анна Павлова, Тамара Карсавина и Михаил Фокин. Дирекция (в лице все того же Владимира Теляковского) грозила наказать бунтовщиков и требовала от всех артистов и балетмейстеров, чтобы они написали письменное заявление о лояльности. Восстание в балетной труппе положило начало тесной дружбе между Дягилевым и Фокиным.

Так постепенно складывался характер спектакля «Борис Годунов» – на основе самых разнообразных исконно народных предметов, привезенных не только из разных стран и областей, но и вырванных порой из традиционного контекста (например, татарские женские головные платки для изготовления боярских воротников). Конечный итог не имел ничего общего с историческим изображением средневековой Руси, за которое выдавали данный спектакль. Он представлял собой большое многонациональное надысторическое лоскутное одеяло, скроенное из самой разнообразной экзотики, которой была столь богата Российская империя. Но как раз именно такое нагромождение эклектичной экзотики и стало ключом к успеху в течение первых пяти лет работы Дягилева в театре.

В том же году, а точнее, 20 декабря 1901 года, в культурной жизни Санкт-Петербурга произошло событие, которому предстояло сыграть важную роль в жизни Дягилева, хотя он не имел отношения к его организации. В этот день, усилиями Вальтера Нувеля, Альфреда Нурока и некоторых других, состоялся первый Вечер современной музыки, послуживший началом серии концертов, задуманных как знакомство с новой русской музыкой. В этом первом концерте принимал участие в качестве исполнителя юный студент юридического факультета Игорь Стравинский28. Что именно Стравинский играл, теперь сказать трудно – ясно только, что не свои сочинения. В дальнейшем Дягилев и Стравинский ни словом не обмолвились об этом вечере – судя по всему, они тогда просто не обратили друг на друга внимания. Впрочем, они встречались и раньше. Дягилев был знаком с Игорем – сыном Федора Стравинского, ведущего баса Императорской оперы, артиста, который широко отметил в минувшем январе двадцатилетний юбилей своей сценической деятельности29. Дягилев, должно быть, лично принимал участие в его организации. Стравинский не мог не знать Дягилева, как знал его в ту пору всякий, кто хотя бы отчасти интересовался искусством.

боюсь, смерти боюсь, славы боюсь, презрения боюсь, веры боюсь, безверия боюсь. Какое декадентство! Милая моя, ты мною недовольна, и ты права. Я перестаю быть интересен, нет больше молодости души, да может ведь и в старости быть красота. А старости боюсь. Папа мил, он стал гораздо лучше, все хорошее в нем к старости стало выпуклее. Это не для того пишу, чтобы к тебе подлизаться. Целую тебя, дорогая толстушка. Твой Сережа. Адрес Monte Carlo Poste restanto»27.

Из письма, которое он послал мачехе из Варшавы по дороге на юг Европы, становится очевидным, что нервы Дягилева были напряжены до предела: «Что ты толстенькая, что ты милая, что я тебя люблю, что мне еще не весело, а страшно, так страшно, что кажется, сейчас умру, и что это будет менее страшно, чем теперь. Чувствую, что это пройдет и что станет весело. Дорогой Лепус, неужели я никогда не излечусь от этого страха не знаю чего? Всего боюсь: жизни

Рихард фон Крафт-Эбинг был знаменитым австрийским психиатром и сексологом. Он сделал себе имя в первую очередь исследованиями того, что считается «сексуальными отклонениями»: садизм, мазохизм (оба термина были введены в обиход самим Крафтом-Эбингом), а также гомосексуализм. Его выводы о том, что гомосексуализм представляет собой не психологическую или моральную проблему, а неизлечимое патологическое отклонение, способствовали (сколь ни абсурдна сама по себе эта теория!) более лояльному отношению к гомосексуализму и послужили важным аргументом в пользу исключения соответствующей статьи из Уголовного кодекса. Это упоминание Дягилева о пребывании в клинике является единственным, но похоже, что именно в Граце он впервые до конца осознал свою сексуальную ориентацию.