Я решилась прочитать «Легенду об Уленшпигеле» Шарля де Костера, потому что услышала, как Дмитрий Быков назвал роман своей любимой книгой. Дмитрий Львович очень интересно рассказывал о романе, видел в нем и черты «Одиссеи», и евангельские сюжеты. И я выбрала перевод Аркадия Горнфельда, руководствуясь его рекомендацией:
«Это гениальный перевод, то есть просто великий... понимаете, горнфельдовский перевод сохраняет какую-то, как сказал Пушкин, "библейскую похабность", какую-то гениальную корявость».
Сразу скажу, моей любимой книгой это произведение не стало, хотя не признать его значимости я не могу.
Перед нами своеобразный национальный бельгийский эпос. Но в отличие от других героических мифов, он представляет собой сплав плутовского романа и высокого героического сказания
Первая половина книги рассказывает о проделках Уленшпигеля-плута и ассоциируется с балаганно-ярмарочной тематикой как по литературной манере, так и по грубому площадному юмору. Вторая часть — путь мщения Уленшпигеля-героя, борца за свободу. Она контрастирует с первой по стилю, переходя на возвышенный пафосный слог. В ней появляются мистические знаки и нагруженные философией аллегории. Для меня это смешение, призванное иллюстрировать трансформацию героя, не сработало. Напротив, это привело к тому, что произведение «развалилось», утратив целостность.
Сюжетной линии Уленшпигеля, олицетворяющего свободный дух цветущей Фландрии, противоборствует линия короля Филиппа II, представляющего мрачную Испанию с ее инквизицией. Филипп представлен исключительно живодером, получающим удовольствие от мучений живых существ. И такое черно-белое противопоставление проходит через всё повествование. Тут не люди, а прямолинейные архетипы, работающие на идею борьбы добра со злом. Уленшпигель весел и остроумен, Филипп никогда не смеется (это усиливается рефреном «но он не смеялся»). Цели Уленшпигеля благородны — отмщение за невинно убитых (рефрен «пепел стучит в моё сердце») и борьба за свободу и достоинство (рефрен «слово солдата – уже не золотое слово»). Филипп убивает во имя догмы, и это изображается как абсолютное зло; Уленшпигель убивает во имя мести, и это подаётся как абсолютное благо. Книга не задаётся вопросом об этической двусмысленности таких убийств — что, впрочем, свойственно жанру героического эпоса, в котором действия героя всегда оправданы и не подлежат этической оценке.
Построение истории представляет собой россыпь коротких глав. Они как отдельные фрагменты-зарисовки из жизни средневековой Бельгии. И акцент в них не на королях и знати (хотя те тоже имеются), а на быте и психологии простого народа. В этих главах — жизнь таверен и девушек легкого поведения, охота на ведьм, ярмарки, произвол монахов, судебные практики XVI века и мир повстанцев-гёзов. По атмосфере и визуальному сеттингу эти главы мне напомнили полотна таких фламандских и голландских живописцев, как Франс Вербеек, Питер Брейгель, Адриан Брауэр — те же мрачность, тревожная сатира, критикующая людские пороки, а также гастрономические излишества. И вообще для этого текста как нельзя более соответствует метафора пира во время чумы. Чем ярче горят костры инквизиции и чем более жестоки пытки, тем все более обильно и длительно трапезничают персонажи, пытаясь ощутить радость жизни вопреки смертельному ужасу реальности. И, надо сказать, и сцены пыток, и картины чревоугодия описаны одинаково подробно.
Что касается самого текста, были фрагменты, которые меня покорили — это и предисловие Совы (на нем я была сразу готова ставить книге высший балл), и завораживающие метафоричные описания, глубоко трогающие своей поэтичностью. Чтобы не быть голословной, приведу цитату:
«Здесь были и феи цветов – великолепные образы женской силы и здоровья, без краски смущения за свою наготу, гордые своей красотой, не прикрытые ничем, кроме богатого плаща своих волос. Глаза их переливались влагой, точно жемчуг в воде, тело их было белоснежно, крепко и облито золотом света; полураскрытые уста их дышали благоуханием, более пьянящим, чем запах жасмина».
Но были и отрывки настолько трудночитабельные, через которые я буквально продиралась. Кроме того, утомляло обилие повторов, которые утяжеляли текст, не привнося в него ничего нового.
Что я сохраню в душе после прочтения «Уленшпигеля»? Образ Ламме — живой и настоящий. Картины с натиранием мазью — идея, которую потом подхватил Булгаков. И главное — посыл: свобода — величайшее благо, а дух её всегда смеётся.
Я понимаю, что рассматривать книгу как историческую хронику было бы наивно. Но в качестве проводника к пониманию народной души и национального духа, мне кажется, она незаменима.