Глава III

Валериан родился на седьмом месяце. Если бы не достижения медицины, он совсем бы не появился на свет. Его явление было противоестественным, но мать очень хотела ребёнка, во что бы то ни стало. Она выла и призывала на помощь все высшие силы: только бы он выжил! И это ему удалось. Он был особенным. Память Валериана непостижимым образом хранила воспоминания незамутнёнными. Он помнил всё в мельчайших деталях. Даже себя в утробе. Каждый прожитый день был похож на фотографию в соцсетях, и он в любую минуту мог вернуться к ней. Когда его отрезали от матери, ему стало холодно и страшно. Единственным желанием было снова стать одним целым с ней. Ладонь ударила по спине, и его заперли в прозрачной коробке. Он пытался звать мать, но получалось «ва-ва-а-а». Чем громче, тем дольше приходилось ждать. Когда Валериан совсем терял веру, то появлялась она: горячая, мягкая. Он глазел на неё и плакал от восторга, открывал рот, присасывался. Непослушные руки махали, отказывались подчиняться, но усилием воли он заставлял их вцепляться в мать. Свидания были короткими, и голод скоро возвращался.

Второе чувство, которое преследовало его — боль. В теле была небольшая аномалия, полость за грудиной, врачи не могли объяснить её природу, ничего смертельного не было, просто маленькая пустота, которую со временем заполнят увеличивающиеся органы, но причинявшая постоянную боль. Она была нескончаемой, в редкие моменты, когда отступала, он проваливался в забытье, но она всегда возвращалась. Однажды в бесконечных муках его рот стал острым. Когда мать кормила, он впился в грудь изо всех сил, чтобы она почувствовала то, что он испытывал. Она закричала. Валериан орал вместе с ней, но ему стало легче, будто передал часть боли ей. С того дня он кусал её постоянно, пока в один день ему не сунули в рот бутылку, и материнскую грудь больше не давали.

Как-то они шли по парку, он разглядывал камешки, грязные ржавые листья, мусор, и увидал своё отражение в луже. На него смотрело что-то тёмное, над головой развевались чёрные отростки, они тянулись в разные стороны, ощупывали мир. В отражении появилась косматая морда. Валериан поднял голову, перед ним стоял пёс, на длинном поводке, ростом с него и обнюхивал. Протянул псу руку, но тот неожиданно злобно зарычал и вцепился в неё. Набежали взрослые, животное оттащили. Мать подхватила орущего ребёнка и прижала к себе, Валериан укусил её за щеку и почувствовал, что рука больше не болит. После его показали врачу и подарили игрушку, чтобы унять плач. С тех пор он всё требовал криком.

Однажды она вела его по улице. Он орал. Орал и смотрел, что она сделает? Но мать не делала ничего, она позволяла себя пытать. Кричал всё громче, его голос охрип и стало больно, но это заставляло ещё сильнее драть глотку. Когда невидимая нить терпения оглушающе лопнула, мать швырнула сумку себе под ноги, закрыла лицо руками и разрыдалась. К ней подошла незнакомая женщина, успокаивала её. В конце разговора она протянула маленькую блестящую упаковку с таблетками. Мать поблагодарила, выпила одну и стала равнодушной. Валериан смотрел и вдруг понял, что она чужая, она не может его любить. От этого внезапного прозрения он почувствовал страшную обиду. Его крикливые требования не действовали на неё. Он закатывал истерики всё чаще, но мать лишь уходила из комнаты. Валериан решил, что отступать нельзя, на прогулке забрался на детскую горку, и потребовал новый велосипед «как у того мальчика» иначе он прыгнет вниз. Мать взглянула на него безразличным взглядом, встала, отвернулась и зашагала в сторону дома. Валериан прыгнул. Ударился головой, со лба стекало что-то липкое. Мать в слезах подбежала, подняла, прижала к себе, сказала: «прости, я не могу, я плохая мать!» В больнице ему наложили швы. На следующий день велосипед ждал его у постели.

Но крик срабатывал не со всеми. В школе было особенно трудно, он ненавидел её до дрожи. Все эти правила, надменные учителя, мерзкие одноклассники. Первый класс дался ему тяжело, он был неусидчивым, от прописей болел палец, а математика доводила до бешенства. В классе его недолюбливали, иногда даже били, единственный, кто с ним общался — приятель Костя. Особой симпатии Валериан к нему не испытывал, но тот хотя бы не травил его за имя и не распускал руки. Ходили друг к другу после уроков, и все вокруг считали, что они друзья. Правда, бывать у Кости ему не нравилось, семья жила крайне бедно, и довольно часто вместо обеда ему предлагали кусок чёрного хлеба, посыпанный солью. Матери у приятеля не было, они вместе с младшей сестрой Родей жили с отчимом, который частенько приходил пьяный и поколачивал Костю. Но один случай заставил испытать благодарность к приятелю, показав ему, как нужно вести себя с людьми, что изменило жизнь Валериана навсегда.

Это случилось в конце четвёртой четверти. Костя зашёл поиграть в приставку, своей у него не было. Играл он плохо, постоянно проигрывал, расстраивался, хотя и старался не подавать виду. Валериану это нравилось, он с наслаждением обыгрывал приятеля и чувствовал от этого своё превосходство, иногда снисходительно поддавался, но лишь для того, чтобы у Кости не пропал интерес. В следующем раунде уничтожал соперника с особой издёвкой. Смертельную схватку между двумя бойцами он заканчивал специальной комбинацией ударов, разрывая проигравшего на части.

— Фаталити, ха-ха-ха — понижая голос, процедил Валериан.

— Ты просто все суперудары знаешь! — бубнил покрасневший Костя.

— А чего ты их не используешь?

— Не знаю как. — Костя положил джойстик и взглянул на соперника — Покажи мне, как они делаются.

— А что мне за это будет? — Валериан скривил лицо.

— Ну хочешь, я тебе рогатку подарю, с медицинским жгутом, если горохом стрелять, знаешь, как прижигает?

— Горохом? Ну не знаю.

— Бери Вал. Я её сам три дня строгал!

— Ну ладно, когда отдашь?

— Завтра, честное слово! — Костя выбежал из комнаты и когда вернулся, держал в руках тетрадь и ручку.

Вал лениво перечислял комбинации кнопок, а Костя записывал, делал пометки, за что отвечает та или другая последовательность. С того дня они взяли перерыв, чтобы Костя выучил все приёмы. Как-то Вал застал соперника на перемене, тот сидел, уединившись в углу, и что-то мял. Подглядел. У Кости в руках была картонка, на которой была нарисована копия джойстика, и тот нажимал кнопки, сверяясь с тетрадкой. Вал расплылся от сладкого чувства превосходства и не стал мешать, хотя посмеяться над нищетой приятеля жутко хотелось. Через неделю Костя заявил, что готов к бою и противники отправились к месту поединка, правда, проходя мимо двора за ними, увязалась Родя, и отделаться от неё не получалось, а сбежать и оставить сестру Костя отказался. Первую схватку Вал провёл полулёжа, без особого энтузиазма и проиграл. Сказал, что поддавался. Вторую провёл уже серьёзно, но всё равно продул. Разозлился и в третьем бою использовал все суперудары даже те, про которые не сказал противнику, но результат был тот же. Костя покраснел, не говорил ни слова, но в его лице что-то изменилось, на нём проступила улыбка, вытер мокрые ладошки о брюки, спросил: «Ещё?»

— Дай сюда, сломаешь! — Вал вырвал у Кости джойстик из рук, швырнул на пол, вышел из комнаты.

— Чего ты? Это же игра!

— Не хочу больше, надоело!

Костя и Родя прошли за Валом и застали его сидящим на столе в комнате. Тот распечатал леденец-свистульку, дунул в него, облизал.

— Это конфета-дудочка? — Восхищённо спросила Родя.

— Ага, мама привезла, у меня вот сколько — Вал спрыгнул со стола, открыл стеклянную дверь полированной стенки, достал яркую коробочку, доверху набитую разноцветными леденцами, и, показал Роде.

— А дай посмотреть? — Глаза девочки округлились.

— Ну только посмотреть. Мама заругает, она сказала сосчитает их, чтобы я много сладкого не ел, зубы не испортил. — протянул ей упакованный леденец.

Родя покрутила его и вернула. Вал положил леденец на стол, сказал: «Вам пора, сейчас мама придёт», и пошёл в прихожую. Костя отправился следом, Родя задержалась.

— Ну ты, где там, Родька? — крикнул Костя.

— Бегу! — Она вылетела из комнаты, запрыгнула в сандалии и, не застегнув их, бросилась к дверям, зашлёпала вниз по лестнице. Вал проводил Костю, вернулся к столу, леденца на нём не было.

— Дурак! — Вал встал у окна, дождался, пока брат с сестрой исчезнут за углом, и вышел во двор.

Дойдя до подъезда Костиного дома, спрятался за деревом, стал ждать. Через час из-за угла появился их отчим: грузно шагал по тротуару, странно расставляя ноги, словно моряк на палубе. Когда он поравнялся с деревом, Вал выбежал к нему, сделал жалостливое лицо и сказал, мол, ваш сын украл у меня дудочку и теперь мне влетит от мамы. Для убедительности пустил слезу. Отчим нахмурился, достал из кармана засаленную купюру и протянул мальчику. Отодвинул того рукой и отправился домой, шагая так, будто вбивает сваи. Вал утёр нос и вприпрыжку убежал.

На следующее утро Костя пришёл в школу со здоровенным синяком на лице и разбитой губой.

— Прости её, она больше так не будет! — Костя выложил на парту леденец и сел рядом.

— Тебе досталось от отца?

— Он мне не отец! Да ладно, он всегда так делает, когда напивается!

Валу показалось, что Костя сейчас разревётся, но тот стиснул зубы и сдержался.

— Почему не сказал, что это не ты?

— Не сказал и не сказал! Не обижайся, ладно? Родя, правда, больше так не будет. — В класс зашёл учитель, и Костя отправился на место.

Вал сидел ошеломлённый. Добиваться своего криком — глупо. Гораздо действеннее получать то, что нужно обманом. С тех пор Вал по-другому вёл себя со взрослыми, он перестал спорить, принял правила, выполнял все указания учителей точно, быстро, был вежливым. После уроков, помогая классному руководителю, он как бы случайно открывал тайны и сдавал одноклассников.

Чтобы его за это не били, он отправился в спортивную секцию. В школьном холодном зале набирали детей для занятий борьбой. Низкорослый тренер выстроил новичков по линии, и оказалось, что Вал выше остальных претендентов на полторы головы. Выданное кимоно было не по размеру, висело на нём как на вешалке. Напротив, была построена другая шеренга из тех, кто занимается не первый год. Осмотрев новичков, тренер вызвал Вала на маты и другого мальчика из противоположного строя. Противник был ниже ростом, пояс был завязан особым узлом. Тренер попросил продемонстрировать приём, и мальчик хитро ухватил Вала за грудь и провёл бросок через плечо. Вал не ожидал, что его тело так легко оторвётся от земли, ноги выписали круг в воздухе, он не успел ничего понять и сгруппироваться при падении. Ударился наотмашь спиной о мат. Боль была такой, что не мог вдохнуть, его поставили на ноги, поправили кимоно, отправили в строй. После того как экзекуция была проведена со всеми новобранцами, их распустили по домам. Больше Вал там не появлялся.

Во дворе находилась качалка, он несмело зашёл и встал в углу, наблюдая, как огромные мужики тягают внушительные штанги. Один распаренный сказал: «воды принеси!» и Вал с готовностью бросился исполнять поручение. После проведённой недели в качестве мальчика на побегушках, ему разрешили тренироваться вместе со взрослыми.

***

Через несколько лет Вал стал крепким, резко вымахал, и в классе его бить перестали, наоборот, сам поколачивал одноклассников, третируя, издеваясь над ними. Никаких талантов в нём не было, кроме одного. Вал обладал невероятным нюхом на слабых, битьё недотёп бодрило, он воображал себя этаким санитаром леса или опасным хищником, который чистил фауну от больных существ. Он рассуждал так: если слабый, зачем тебе быть? Уступи место сильному, а лучше вообще не живи, если ты настолько никчёмный, что готов терпеть унижения, пресмыкаться, быть посмешищем. Но раз такие хлюпики есть, пусть живут, но не попадаются ему. Издеваясь над одноклассниками, он никогда им не сочувствовал, ну не будешь же сочувствовать червяку, которого только что раздавил. Правда, Костю Вал не трогал, но и не заступался за него. Их дружба угасла, и они вращались в разных компаниях.

Вал как будто в шутку увлёкся Гитлером, эпатировал сверстников, рисовал в тетрадках свастики и нацистские лозунги. Он стал заводилой во дворе и занялся мелким вандализмом, укрепляя свой авторитет. Ради развлечения ломал почтовые ящики, поджигал кнопки лифта, выводил на заборах пошлые рисунки и надписи, бил бутылки и стрелял по птицам из рогатки. Но каждый раз ощущал, что ему этого мало. Он хотел проверить, как далеко может зайти. И вот как-то вечером, на заброшенной стройке к нему подошла полудохлая бездомная собака, он приманил её куском колбасы, схватил и обмотал ей пасть проволокой, затем накинул несколько петель на тело и стянул так, что послышался треск рёбер. Псина визжала и задыхалась. Вал завязал проволоку узлом и отпустил собаку. Он был доволен, это скулящее уродство не имело право на жизнь. Пусть радуется, что не убил её. Через несколько дней слух о том, что в районе завёлся живодёр, распространился как грипп. Местные говорили: садисту переломают кости, когда поймают, так что Вал больше не рисковал мучить собак в своём районе. Но то ощущение власти от сжимания петли на живом существе не давало покоя и непреодолимо тянуло. И однажды он уехал подальше, поймал кошку и задушил её собственными руками, внимательно наблюдая, как из маленькой пасти вываливается синеющий язык.

Вернулся домой он в невероятно возбуждённом состоянии. Мыл руки с мылом, но запах мокрой кошатины въелся в одежду. Он разделся и залез в душ. После, проходя мимо зеркала в прихожей, остановился, оглядел себя, его лицо изменилось, излучало непонятную, но дурманящую силу. Вал скинул халат. Оставшись совершенно нагим, он с любопытством рассматривал своё мускулистое тело, ему показалось от бледной, лоснящейся кожи исходит сияние, на ощупь она была бархатной, прозрачные капли падали с волос, медленно стекая по впадинам и холмам. Вал понял: он прекрасен! Он самое красивое, что видел в жизни. Он особенный. Ночью долго не мог уснуть, изучал открывшиеся ощущения, впервые задумался над тем, что хочет от будущего, и под утро в голове появилось чёткое убеждение: он достоин всего самого лучшего. Власть, богатство, успех. Теперь это его цель. Валериан больше не Вал: не может носить какое-то жалкое круглое имя. Он выбрал себе новое — Ваал. Пусть сейчас он не может изменить его в документах, но, когда будет можно, навсегда сотрёт из мира гнусного Валериана, явив человечеству настоящего бога.

Родители Ваала скандалили, сколько он себя помнил. Отец был на вахте по несколько месяцев, а, возвратившись, упрекал мать в неверности, и их ссоры были слышны всем соседям. Ваал и сам сомневался в том, что это его отец, слишком уж разные они были внешне и, главное, внутренне. Тот был тюфяком, краснощёким обрюзгшим гоблином, сын его не интересовал, ни разу за все годы не подошёл и не спросил: «как дела?» или «что нового?», будто Ваала вовсе не существовало. Заработанные в период отсутствия деньги сам же и пропивал, не принося домой ни рубля. Отец был кем-то вроде соседа по квартире, и Ваал дожидался, пока тот прошлёпает по коридору в туалет или на кухню и обратно, и только потом выходил, чтобы не сталкиваться с ним.

Рыдающую после ссор мать Ваал не то, чтобы жалел, скорее ощущал брезгливость к этой ещё привлекательной, но безвольной женщине. Зачем она живёт с мужем, если весь их унылый брак — это упрёки, скандалы и драки? Как вообще она согласилась положить это к себе в постель? Как от такого ничтожества мог родиться сам Ваал? Он вообразил, что в роддоме его перепутали или сознательно подменили. Не могли эти два червяка зачать бога.

Ваалу было пятнадцать, когда в одной из крикливых разборок отец проорал, что сын «из пробирки», на что мать закатила истерику и выставила отца из дома. Тот пинком открыл дверь в детскую, встал на пороге и заявил «теперь ты здесь старший!» Развернулся и хлопнул дверью, больше отца он никогда не видел. Ваал почувствовал облегчение и с тех пор ощущал себя полноправным хозяином дома. Приходил на кухню, ел, оставлял грязную посуду на столе, злился, обзывал мать, когда она не успевала приготовить ему, ходил по дому в халате и требовал, чтобы она отгладила ему рубаху без заломов и вымыла пол в комнате. Деньги брал у неё, не спросив, сколько надо, а когда не находил их в кошельке, кричал, что она ничего не делает, и если не хватает, то пусть найдёт себе вторую работу. Он лежал на родительской кровати, пялился в телевизор, заедая дешёвый блокбастер чипсами.

Мать пыталась завести новые отношения, но все они заканчивались одинаково. Её бросали, и она, зарёванная ложилась рядом с ним, отворачивалась и всхлипывала, чем страшно раздражала Ваала. Она была такой жалкой и мерзкой, что он начинал трястись от бешенства. Однажды он не выдержал и наговорил ей гадостей, и про отца, и про слабость, и про «пробирку». Мать посмотрела на него ядовитым взглядом и потребовала, чтобы он убирался к себе. Внутри Ваала лопнул огромный пузырь гнева. Орал матом, обзывал её, унижал, та не выдержала и хлестанула его по лицу. Ваал почувствовал, кровь приливает так сильно, что закружилась голова. Ударил в ответ, а когда та упала на постель, надругался над ней. После встал, швырнул в неё халат и сказал: «Ты сама хотела!»

Утром оба вели себя, как будто ничего не произошло. Он расхаживал по квартире, бесконечно что-то, требуя, ощущая прилив счастья.

***

По знакомству родителей матери поступил в ПТУ. Старики жили в своей розовой скорлупе, и то, что происходило с дочерью, не замечали. Снабжали Ваала деньгами, обвиняли мать в плохом родительстве, потакали капризам. Учился он неважно и выезжал благодаря общественной нагрузке и тому, что втёрся в доверие к преподавателям. Нравился однокурсницам и иногда затаскивал их в комнату общежития на ночь, но пассии быстро надоедали, и он, не раздумывая, менял их. Ваал подолгу сидел в комнате, разглядывая своё голое тело, находя в нём невероятную красоту и привлекательность, ему хотелось встретить копию в женском обличии, вот тогда вечный голод будет утолён. Вставал, одевался, отправлялся охмурять очередную девицу. Но это не приносило Ваалу удовлетворения, он пил, шатался по вечеринкам, поколачивал первокурсников — ощущения радости не было. Даже задушил кошку вахтёрши, чтобы хоть как-то разрядиться, но не помогло. И тогда возвращался к матери. Она боялась его и молчала, о том, что происходит, не рассказала никому. При виде его гнева дрожала всем телом. Когда Ваал думал об этом, он ощущал опьяняющее головокружение. Загонял её в угол после скандала, и рука на её шее сжималась с каждым разом сильнее. Всласть напытав, бросал мать, полуживую. Ощущал себя огромным, всемогущим, грандиозным.

Однажды утром, проснулся в родительской постели оттого, что замёрз, окно было приоткрыто и матери рядом не было. Дошлёпал до кухни, разозлился из-за отсутствия завтрака, решил, что устроит скандал, когда мать вернётся, вытащил из холодильника кусок кровяной колбасы и отправился в душ. В дверь позвонили. Выругавшись, накинул полотенце, открыл. На пороге стояли серые люди в погонах и врач. Представились, прошли в квартиру. Достали нашатырь.

Так, он узнал, что мать выбросилась из окна.

Ваал сидел в морге Первой Градской больницы после опознания, и никак не мог понять, кого ему предъявили. Тело матери не узнал, это была сломанная кукла, синий бездушный экспонат. Единственное, что его по-настоящему сейчас волновало: открыто ли ещё женское общежитие, или придётся опять лезть к однокурсницам через окно.