Глава IV

На сороковые сутки Костиного послеоперационного заточения с него сняли повязку. Все эти дни он провёл с обмотанным, как у мумии лицом. Когда Костя пришёл в себя после наркоза, на него обрушилась лавина неоновых квадратов и ромбов, ему чудилось, что летит на огромной скорости сквозь вьющийся лапшой тоннель, взлетая и падая на горках. Когда действие наркоза закончилось, Костя носился над чёрной гладью воды, в которой отражалось такое же чёрное небо, с рассыпанными мириадами звёзд и галактик. Они сияли в застывшем отражении, так что было не разобрать, летит он с этой или другой стороны зеркального стекла. В той поверхности увидел себя, протянул руку и коснулся своего указательного пальца в отражении. След от прикосновения на воде оставлял линию, она светилась, утолщалась, стала осязаемой. Когда он отдёрнул руку, в ней было длинное копьё с гардой, как у средневековых рыцарей. Ударил им по зеркалу, и оно разбилось. Пространство замерло, и Костя ощутил состояние невесомости, звезды померкли, понять, где верх, а где низ стало невозможно, и он бесконечно висел во мраке. Лишь изредка до Кости доносились неразборчивые звуки, отзывающиеся далёкими цветными всполохами.

Он вспомнил, что читал про такое состояние. Костя всегда хотел посетить «камеру депривации». Когда широкий резервуар наполняют водой температуры тела, смешивают с определённым количеством соли, чтобы та стала такой плотности, что в ней невозможно утонуть, затем туда ложится человек и его закрывают светонепроницаемой крышкой. В камере абсолютно темно, испытуемый не касается краёв резервуара и очень скоро ощущает состояние невесомости, парения, близкое к нахождению в материнской утробе. Автор текста пережил мощный сакральный эффект, считал, что переродился, и теперь Костя ощущал нечто подобное и назвал это состояние — «Депривация Ротмистрова», добавив свою фамилию, испытал детский восторг от комбинации слов.

 
Я знаю: огромная атмосфера
Сиянием
Опускается
На каждого из нас, —
Перегорающим страданием
Века
Омолнится
Голова
Каждого человека.
 

Время перестало существовать, Костя просто был, как газ, как невидимое электрическое поле, ему было хорошо и спокойно. В этой безжизненной пустыне появился голос, сначала тихий, но с каждым новым словом становился громче и настойчивее. Он задавал каверзные вопросы, интересовался самочувствием и призывал вернуться в реальность.

Повязку сняли, мир полностью расплылся, когда Костя глядел на людей, они размазывались, растекались, превращались в медуз, будто он смотрит на них через запотевшую стеклянную перегородку в душе. Разноцветные вспышки усилились, и каждый звук отзывался своим цветом. Когда с ним заговаривал врач, через несколько секунд его лицо превращалось в пятно тёмно-фиолетового цвета, а медсестра — землисто-зелёное. Фамилию врача Костя не запомнил. Он был невероятно похож на Евстигнеева в роли профессора Преображенского, и за неимением в своей памяти другой называл его — Евстигнеев. Тот поначалу злился, талдыча настоящее имя, но оно чудесным образом улетучивалось, когда врач выходил из палаты, и Костя продолжал звать его в честь актёра.

— У вас перелом орбит обоих глаз, зрение со временем восстановится, но снайпером, конечно, Ротмистров, вам больше не быть. Тамара Гудална добавьте голубчику пропофол, будьте любезны, душенька.

Врач подолгу сидел с Костей, расспрашивая его о видениях, а медсестра записывала.

— Любопытный вы пациент, Ротмистров, вот полюбуйтесь Тамара Гудална, доставлен с переохлаждением и множественными переломами лицевой кости. Находился в перевозбуждённом состоянии, бредил, подозрение на делирий. В результате послеоперационного пребывания в темноте утверждает, что видит вместо людей цветные пятна. Психиатр отклонений не выявил. Заявил, что упал с моста. Как вас так, голубчик, угораздило?

— Ваши намёки на моё психическое расстройство даже оскорбительны, да доктор, упал, а не сам, зачем мне это нужно было?

— Ну мало ли зачем, от любви, например.

— Прыгать с моста от любви — пошлость!

— Ну много вы понимаете, пошлость-не пошлость, вы кто у нас по профессии голубчик?

— Кто-кто, философ!

— Философ, ясно, а может, вы того, ну как сейчас модно, меня не понимают, все виноваты, вот вам всем распишитесь?

— Да выпил я, выпил!

— Ну-ну, Ротмистров, будьте паинькой, не агрессируйте, как ваше самочувствие сегодня? Жалобы?

— Жалобы на союз художников принимаются?

— А что такое?

— Ядовитый террариум единомышленников! Особенно бесит его президент — бычок забронзовевший! Выставляться негде! Галереи сдают под магазины, продают там всякую гадость! Превратили храм искусства чёрт знает во что!

— Ну с этим не в мою инстанцию, пресмыкающиеся и парнокопытные в министерство сельского хозяйства. Выставляйтесь на улице, в парках, на площадях, несите искусство, так сказать, в массы.

— Кому это нужно?

— А в галерее кому? Если гора не идёт, сами знаете. Как ваши видения, голубчик?

— Это не видения, доктор. Всё по-старому. Люди — медузы.

— Неужели ничего нового? Вы наблюдательный юноша, поделитесь со стариком, мы с Тамарой Гудалной должны анамнез собрать, в ваших же интересах.

— Врёте вы всё! Хотите на моём примере диссертацию защитить и премию получить!

— Много лет назад отстрелялся, голубчик, так что говорите смело.

— Я уже говорил, каждый человек медуза определённого цвета, есть перламутровый, бриллиантовый синий, амарантовый пурпур. Палитра бесконечна, но кое-что я действительно заметил. Моего сопливо-зелёного соседа навещает дынно-розовая супруга, их цвета смешиваются, будто заражают друг друга, и когда она уходит, его зелень светлеет.

— Любопытно, и как вы это объясняете?

— Я думаю, доктор, ему становится лучше, она заботится о нём, часть цвета забирает себе, слияние и поглощение.

— Да, к слову, мне доложили, вы подолгу стоите в коридоре интенсивной терапии и смотрите в стену, что вы там высматриваете, голубчик?

— Это не ваше дело, господин Евстигнеев.

— Я вам тысячу раз объяснял, что меня зовут по-другому! Как меня только не называли, но, чтобы так? Вот любезная Тамара Гудална, полюбуйтесь на него, он думает, что он меня этим оскорбил, теория, мой друг суха, а древо жизни пышно зеленеет.

Костя изучал видения, открывая всё новые особенности зрения. Своё лицо в отражении не расплывалось, он видел его даже лучше, чем прежде. Один зрачок плохо реагировал на свет, и глаз стал белёсым, второй же, наоборот, расширился и выглядел чёрным, смотрелось жутковато. Не расплывались экраны телефонов и телевизоров, что немного успокоило Костю. Пятна стали менее размытыми, но всё так же излучали определённый цвет, когда человек начинал говорить. Цвет не менялся ни от интонации, ни от настроения говорящего. Спектр был огромным, и он ни разу не встретил одинакового пятна. Но было и пугающее открытие, в своих скитаниях по больничным коридорам он наткнулся на странный, мертвенно-бледный, голубеющий тупик. Дрожащее трупное освещение, стены сужаются, дверь. Из-под неё вытекала тьма, как нефтяная лужа, пространство вокруг клокотало, изгибалось, Костя был в таком ужасе, что сбежал, налетел на медсестру и больше к той двери не приближался.

Евстигнеев собрал врачебный консилиум с приглашёнными профессорами и светилами нейрохирургии, те заслушали Костин анамнез и через несколько часов довольно бурных дискуссий вынесли приговор: синестезия.

— Константин Сергеевич, — торжественно объявил Евстигнеев, — синестезия, или синдром Шерешевского, это хоть и редкий, но довольно хорошо изученный нейрологический феномен, при котором раздражение одного органа чувств ведёт к отклику в другой сенсорной системе. Это не психическое расстройство, иногда пациенты видят буквы в цвете или представляют цифры расположенными в определённом месте пространства. В вашем случае — это кинестетико-слуховая синестезия, все звуки вы видите цветом. Со временем мозг адаптируется и зрение нормализуется. И не переживайте так, голубчик, у поэта Андрея Белого была синестезия, это ему совершенно не мешало.

После Костя сидел на подоконнике в своей палате и рассматривал в открытое окно цветные пятна гуляющих больных и посетителей и ощущал непонятную детскую тревогу, словно он снова маленький, стоит перед огромным грохочущим поездом метро на кольцевой линии, а впереди только неизвестность.

***

Костя, при рождении получивший метрику на имя Константина Сергеевича Ротмистрова, был весёлым, курносым мальчиком, который любил читать. Ему чудилось, что страницы светятся, мир на них был намного подлиннее и понятнее. Всё началось с того, что он в шесть лет углядел в витрине красочное «Бородино». Иллюстрации произвели на него такое впечатление, что он две недели экономил на всём, чем мог, копил сдачу из гастронома, не покупал себе мороженое и пирожки с повидлом, сдавал стеклянные бутылки, которые собирал по округе, и, наконец, приобрёл вожделенный фолиант. Стихотворение он заучил наизусть и часами напролёт воображал, как летит на смоляном взмыленном коне, выхватив блестящую на пороховом солнце изогнутую саблю, в решающую смертельную атаку на драгунский полк второго корпуса маршала Нея. В первом классе он разыскивал вместе с Джимом сокровища Флинта и участвовал в войне Алой и Белой розы. Прочтя Дон Кихота, твёрдо решил стать странствующим рыцарем и сделал себе натуральное копьё из древка щётки для пола, выпилил из фанеры увесистый щит.

Детство прекратилось внезапно. У Кости умерла мама. Отца у них не было, и неожиданная смерть матери раздавила. Он остался жить с младшей сестрой и отчимом. Костя ушёл в себя и стал молчаливым, ощущал, как боль и обида раздувают, словно воздушный шар, и по ночам он лопался и затоплял лицо солёным морем. Костя чувствовал себя сиротой и не понимал, в чём его вина.

Отчим начал пить.

Было жаркое лето, окна открыты нараспашку, в отдалении мрачнела приближающаяся гроза, и ветки молний кромсали горизонт. На улице была драка, какие-то голоса вопили: «Врежь ему! Дай ему!», но Костю это не интересовало: они вместе с Родькой сидели на диване в родительской комнате и глазели в телевизор. По полированному деревянному ящику показывали праздничный концерт. Победивший в выборах румяный кандидат забавно отплясывал на сцене вместе с худеньким длинноволосым певцом, задирая ноги и хлопая в ладоши. Родька прыгала под музыку, подпевая и гримасничая. Глядя на неё, Костя убрал звук телевизора, включил небольшой кассетный магнитофон, чем привёл сестру в восторг. Она пела: «миражи — это наша жизнь», смешно не выговаривая буквы «р», блажила так заразительно, что Костя не удержался. Он скакал, изображая музыканта, распевая мелодию рычащей гитары. Внезапно музыка оборвалась. В дверях стоял отчим с проводом от магнитофона. Стоял и надзирал. По такой жаре на нём почему-то был плащ, на пунцовом лице из разбитой губы стекала тонкая красная капля. Он негромко прошипел: «Чему ты радуешься? Ты понимаешь, что это катастрофа?» Костя смотрел на него недоумевающим взглядом, глупо, растерянно улыбаясь. «Я про это!» — и отчим ткнул пальцем в сторону телевизора. Подошёл, взял подушку и передал её Косте. Заставил поднять её перед лицом. Сказал:

— Я хочу, чтобы ты запомнил этот день! — Размахнулся и ударил.

С того дня отчим бил его всё чаще. Родьку никогда не трогал, но она всё равно пряталась в полы верхней одежды, висевшей на гвоздях в прихожей, и испуганно наблюдала за тем, как Костя терпит побои.

Единственным местом, где боль и обида отступала, стала обшарпанная районная библиотека. Осунувшаяся интеллигентная женщина-библиотекарь прониклась к угрюмому мальчишке, и тот проводил с книгами много часов, до самого закрытия. Отдел детской литературы был быстро оставлен в прошлом, и курносый читатель окунулся в мир взрослых. Когда в пятнадцать лет отчим в очередной раз собрался поучать Костю, тот схватил табурет и замахнулся. Отчим опешил и не тронул его, а Костя ушёл из дома. Неделю жил, прячась в библиотеке, но был пойман. Одинокая библиотекарша приютила его. Домой он иногда возвращался, но только чтобы навестить Родю и забрать нужные вещи и только когда отчима не было.

Окончив школу, Костя поступил в художественное училище и ворвался в богемную творческую жизнь. Шумные вечеринки, сочувствующие искусству девушки, атмосфера независимости, через два года пресытили его настолько, что он стал вести уединённую жизнь затворника. Однако судьба и не думала помогать ему с этим, и Костя влюбился. Избранница ответила тем же. Они недолго поразмышляли, что делать с внезапно рухнувшими на голову чувствами и отправились в ЗАГС. Поначалу всё шло гладко, жизнь была прекрасной и удивительной, но замкнутость Кости и безденежье подтачивали брак. И наступил кризис, на запах которого слетелись падальщики. За Костиной супругой начал ухлёстывать какой-то напыщенный хлыщ, а так как опыта скрывать неверность у жены не было, забытые и не удалённые сообщения изменщиков однажды были прочитаны Костей. Разрыв был тяжёлый. Он пытался утопить обиду в вине, но становилось только хуже. «Осознавшая ошибку» супруга через старшую сестру вела переговоры о дальнейшей судьбе семейной лодки. Дипломатия дала результаты, и брак был сохранён.

У Кости родился сын.

Он назвал его Никита, по-гречески — победитель. Костя растворился в сыне, пытаясь дать всё, чего не хватало самому. Дырявая лодка спасённого брака продолжала протекать, и хоть измены жена скрывала с особой тщательностью, Костя чувствовал это, отдаляясь от неё. Он успокаивал себя тем, что у него есть сын, а жена пусть живёт как хочет. Однажды ему объявили: брак длиною в тринадцать лет окончен.

Поступили они как взрослые люди и договорились о вопросах содержания ребёнка и о свиданиях с ним, но договор, торжественно составленный до конца дней, продержался неделю после развода. Бывшая вышла замуж и укатила в другой город, и Костя долго искал её через судебных приставов, но, найдя, ему на минуту, показали Никиту, который сквозь слёзы процедил, что не хочет с ним общаться, и больше Костя сына не видел. Ротмистров приходил в тот день недели, когда родился Никита к роддому и пил вино на скамейке, зачем он это делает, объяснить не мог, но шёл, каждый раз, словно его тянет магнит. После выписки из больницы он первым делом отправился туда, к выцарапанной собственноручно дате рождения сына на скамье у входа.

***

Сквер у Покровских ворот был небольшим, в нём стоял памятник Чернышевскому. Создатель утопического социализма по какому-то странному совпадению родился в Саратове, и именно туда увезли Никиту. Этот факт казался Косте мистическим, он искал в этом особый знак судьбы, сидя на лавочке и наливая себе вина в картонный стаканчик. Сквер недавно «урбанизировали», и вместо изогнутых лавок с деревянными спинками появились прямые лавки-нары землисто-красного цвета. Одной стороной он выходил на дом Трубецких, где когда-то на балах собирался пышный свет московской аристократии. Дорога от родильного отделения проходила прямо под стенами этих парадных залов. Костя наблюдал, как молодые отцы выносили своих новорождённых чад, а их бледные жёны плелись следом. Он представлял барочную музыку, и действие превращалось в артхаусный фильм.

С каждым глотком красного картина становилась расплывчатой. Цветные пятна суетились, плакали, ругались, выпивали, и палитра была бесконечной. Вот синий крупный тащит свёрточек молочного цвета, а за ним на полуживых ногах жёлтая и тощая, рядом «решает вопрос» с парковкой мелкий и розовый, круглый малиновый вцепился в белый свёрток, а крупная болотная кричит на него и пытается отобрать. Костя не понимал, зачем пришёл, после «моста» это бесцельное сидение казалось ему невыносимым.

Его внимание привлёк шум: на маленьком гранитном пятачке сгрудились сразу несколько «счастливых семей», у одной из них пополнение было двойным. Внезапно Костя заметил странную деталь: все младенцы были молочного цвета, хотя люди, которые развозили их по бетонным персональным гнёздам, переливались всеми цветами и оттенками. Он глотнул ещё вина и начал внимательно следить за конвертами, которые выносили из роддома, цвет их был одинаковым. Продолжал сидеть в ожидании, что вот-вот закономерность разрушится, но этого не случилось. «А что, если цвет, принадлежащий пятну неслучайный? Что, если все новорождённые имеют один цвет?» От этой мысли Костя ощутил, что волосы на коже встали дыбом, а вены на шее душат. Вывод был настолько ошеломляющим, что Костя никак не мог спокойно сформулировать его.

— Эти младенцы чистые, пока ещё чистые, не успели нагрешить, безгрешные кулёчки! — вырвалось у него. Он соскочил, поднял воротник и двинулся в сторону Чистопрудного бульвара.

— А все остальные что? Уже испачкались? — Костя нервно жевал губу — Так-так. А что, если цвет — это степень падения человека? — продолжал диалог сам с собой — А в этом случае, должна быть градация!

Гипотеза требовала немедленной проверки. Не придумав ничего лучше, решил приставать к прохожим с вопросами. Сначала подошёл к группе светлых подростков, к тёмной компании подойти не решился: «Как проехать к Красным воротам?» Ответа никто не знал. Следующим был модный малиновый мужчина средних лет: «Где остановка 39-го трамвая?», затем был бомж, скрежетавший зубами, зелёного цвета, с таким запахом, что можно было опьянеть, просто постояв рядом: «Что пьёте?» После пристав к одному тёмно-красному гражданину, он услышал: «Ща нос сломаю!» и решил прекратить эксперимент. Костя шёл по бульвару и подбивал новые знания. Оранжевые и бордовые реагировали агрессивнее, зелёные и голубые были спокойными, но заунывными. Интуиция подсказывала, что цветность делится по другим критериям. Он крутил в голове разные теории цвета, пытаясь упорядочить оттенки, но знаний ему не хватало.

Дойдя до Сретенки, его осенило. Ему нужен специалист по цвету, и он был у него. Друг, художник Дима Кулибин. Костя написал ему сообщение, но тот не ответил. Не в состоянии ждать, он двинулся к нему, в надежде, что Кулибин дома, но, как всегда, пишет и не слышит телефон, в своей коммуналке на Тверской. С пустыми руками Ротмистров ввалиться к другу не мог, да и нервы требовали «успокоительного», и Костя купил пару бутылок красного. На кассе его внезапно охватил ужас. Он вспомнил, что видел в коридоре отделения интенсивной терапии чёрную дверь, точнее, сама дверь была обычной, «бледно-больничной, но из-под неё вытекала темнота, словно нефтяная жижа». Он знал, что за ней.

За несколько дней до выписки к нему заходила Родя. Была её смена. Она долго мялась, нервничала и когда Костя не выдержал и прямо спросил: «что случилось?», та рассказала: отчим лежит тут же в Боткинской и умоляет навестить его. Костя взбесился, кричал, обвинял Родю в Стокгольмском синдроме. Та села в углу и спряталась в висевшей одежде: «Сделай это ради меня!» Костя долго молчал, но пообещал сходить. Когда же он дошёл до нужного этажа, обнаружил длинный голубой коридор. «Мертвенно-бледный, будто морг. Дрожащее больничное трупное освещение, стены сужаются, дверь», которая излучала мрак, за ней умирает он. Нарушив слово, Костя развернулся и сбежал. Увиденное словно последний фрагмент пазла, открыло картину, и Ротмистров вышел из маркета с отчётливым ощущением дежавю и единственной мыслью: «Лишь бы Кулибин был дома!»