Глава II

Чёрное небо распахнуло пасть над Большим Устьинским мостом, из неё текли мёрзлые капли вперемешку с мокрым снегом. В мрачной громаде Котельнической высотки по странному совпадению не светилось ни одно окно, её очертание напоминало старинные гравюры с изображением Вавилонской башни. Сияющий шпиль утопал в густых тучах, из которых глядело пурпурное пятно. Вокруг здания шли ремонтные работы, и мостовые были отчасти разобраны. Уличное освещение отсутствовало, и фонарные столбы торчали вверх, как на Аппиевой дороге. Резкие порывы ветра издавали свист, играя натянутой тетивой проводов, трепали флаги, по неизвестной причине, не убранные после городского праздника. Вода на асфальте застыла тонкой коркой, а дождь продолжал накатывать лёд, слой за слоем. Древний город вымер.

На мост со стороны Яузы летел электросамокат. На нём катили двое. Длинный молодой человек смеялся, а девушка, стоящая перед ним, визжала от страха и удовольствия. Парочка неслась по встречке, и лишь отсутствие транспорта в поздний час позволяло избежать беды. На подъёме они не справились с управлением, и электромустанг полетел в одну сторону, а наездники в другую. Длинный поднялся, отряхнулся и подошёл к сидящей на дороге девушке. Отношения выясняли громко, так что их было слышно с середины моста.

— Ну куда ты несёшься? Я же говорила ту мач!

— Ты токсик рыба!

— Чего? Лол тюбик.

— Я сигма!

— Сигма, флексишь только! Штаны порвала, минус вайб!

— Го чилить в Сюр!

— Я выгляжу крипово теперь!

— Тогда останешься, тут всякий треш по ночам.

— Муд лежать дома!

— Ты имба рыба! Го! Вон смотри на тебя уже скуф агрится!

Парочка обернулась и уставилась в сторону. Там в темноте, на мосту, виднелся силуэт. Он раскачивался на ветру словно дерево, перевалился через железное ограждение, соскользнул вниз и растворился в чёрной ртути Москвы-реки.

К нему меня и забросило. Мы плыли по течению как мешок с прелыми листьями, и видели один сон на двоих. Будто река несёт плетёную корзину, а мы смотрим друг на друга, лежим на дне, устланном сухой травой, завёрнутые во льняную пелёнку, ощущаем нестерпимый голод. Корзину прибило течением к пологому берегу, река перестала укачивать, и округу прорезал детский плач. Сколько крик продолжался неизвестно, и когда стал угасать, на берег явилась она. Высокая, смуглая женщина, замотанная в шкуру, под которой была совершенно нагой. На ней вместо капюшона была волчья голова, а на шее ожерелье из клыков. Ниже висели две переспелые груди. Она подняла обоих и приложила к себе. Одного, с разными глазами она назвала Римус, второго, с родимым пятном на лбу, Ромус. Когда младенцы насытились и уснули, она вернула их в корзину, унесла с собой в город. Волчица зарабатывала на хлеб тем, что пускала мужчин на ночь, однако детский плач мешал посетителям, и желающих совокупиться с ней становилось всё меньше. От голода у неё закончилось молоко, и она подбросила корзину в зажиточный дом, к бездетному царскому пастуху, начертав имена младенцев у них на груди.

Братья выросли видными, на загляденье местных девиц. Целыми днями они упражнялись в искусстве владения мечом и ораторском мастерстве. Однажды фехтовали у дороги, когда мимо проезжал вельможа, на громоздкой дубовой повозке с шатром. Всадники, сопровождавшие его, вмешались, предполагая, что идёт поединок насмерть, но узнав, что соперники — братья, лишь прогнали их. Однако сидевший за палантином вельможа углядел разные глаза одного и родимое пятно второго.

На следующее утро в дом пастуха явилась стража и забрала обоих. Их связали, повалили в телегу и повезли из города. Поначалу Римус пытался узнать у конвоя, в чём их вина, но Ромус сдабривал вопрос бранью, да такой отборной, что стражникам пришлось заткнуть тряпками рты братьев. К вечеру всадники остановились на ночлег в оливковой роще и разбили лагерь. Стража пила: большой бурдюк из телячьей кожи передавался по кругу, и каштановая жидкость стекала по подбородкам конвоиров прямо на грудь. Через несколько часов охмелевшая охрана повалилась спать, сотрясая рощу храпом.

Когда небо окрасилось в пепельно-розовый, братья проснулись от возни и сдавленных выкриков. Вокруг затухшего огнища стояли вооружённые люди, конвой был перебит, и убийцы чистили травой мечи от крови. Один из разбойников произнёс: «нас прислал ваш дед!» И он рассказал, что двоюродный дед, царь этих мест, когда-то захватил власть у брата и убил его детей и внуков. Палач, которому приказали утопить младенцев, не смог этого сделать и пустил корзину с наследниками по реке. Брата же новый царь усёк так, чтобы он больше не мог иметь детей, и прогнал. Став предводителем разбойников, брат царя двадцать лет грабил царёвых слуг и готовил план мести, обзавёлся шпионами при дворе, и когда внуков-наследников схватили, чтобы казнить, послал отряд отбить пленников.

Весть о том, что у благородного предводителя разбойников есть наследники, взбудоражила народ, Римус и Ромус собрали две армии и двинулись на столицу. После кровавого штурма город пал, и царь-детоубийца был казнён. Но взошедший на престол дед выставил наследникам условие: они должны распустить свои армии, и присягнуть ему на верность. Братья поклялись перед престолом, но войско распускать отказались. И тогда дед, не желая ссориться с внуками, разрешил им построить город, править в нём, защищать царство от набегов диких племён.

Братья возвратились туда, где когда-то их спасла волчица. Место выглядело замечательно. Большая река, где можно вести торговлю, семь холмов, которые удобно защищать. Но согласия, на каком берегу нужно возводить город, между братьями не было. Каждому, казалось, тот, с чьей стороны вырастет город и будет его правителем.

Обе армии признали властителями своих военачальников, и строительство началось на разных берегах одновременно. Древесины для стройки не хватало, из-за неё происходили стычки, которые заканчивались убийством. Братья понимали — так продолжаться не может, и однажды Ромус вышел к людям и огласил, что видел знак, шесть огромных коршунов кружили над его поселением, а значит, его выбор одобрили боги. На следующий день Римус обратился к людям, заявил, что видел такой же знак, только коршунов было двенадцать, после его слов над ним действительно взвились коршуны. Римус подкупил птицелова, чтобы тот принёс ему птиц и выпустил их, после условного знака. Уловка подействовала, в обеих армиях пошли слухи о том, что Римус истинный правитель.

Довольный, тот явился к Ромусу и застал его за копанием рва вокруг будущих стен. «Зачем ты копаешь эту канаву?» Ромус ответил: «Ты хитёр, птицелов мне всё рассказал, прежде чем я вздёрнул его!» Римус подошёл к самому рву: «Ты противишься воли богов? Как эта яма защитит тебя от них?» Ромус распрямился и глянул на брата: «Тот, кто перейдёт ров без моего дозволения, будет убит!» Римус загоготал, разбежался и перескочил яму: «Ну и что ты сделаешь? Вот он я!» Ромус приблизился к брату, положил руку ему на плечо и пронзил того мечом. Взял тело за ногу, оттащил к реке и бросил в воду. Закипевшие железные котлы, из которых смолили брёвна, запищали. Сначала тихо, потом громко и прерывисто.

— Давай адреналин!

— Реакция на атропин пошла!

— Завёлся лётчик!

— Куда его?

— В Боткинскую давай!

Мужской голос был нахальным, в нём скрежетала неприязнь. Спасённый очнулся, но не мог вспомнить, что случилось. Воспоминания путались. Машина скорой помощи тряслась и подскакивала, будто ехала по колдобинам. Левый глаз не открывался, правый видел мутно, всё вокруг расплывалось. Он ощущал жжение внутри тела и сотрясался от мелкой дрожи. Пострадавшего окутывала металлическая фольга золотистого цвета, тепла от этого космического покрывала не было, и холод был нестерпимым.

— А что на нормальное одеяло у нас в государстве денег нет? — голос спасённого был сиплым, лицо вздулось, будто его искусали пчёлы.

— О, сбитый лётчик голос подал — произнёс тонкий голос. Он звучал с такой интонацией, словно человека подняли из тёплой постели и выгнали на мороз февральским утром.

— И что нам поведал падший Карлсон? — съязвил Нахальный.

— Говорит, домашнее одеяло ему подавай, наше Его Сиятельству не подходит — издевалась Тонкая.

— Что случилось?

— А я думал, это вы нам Ваше Сиятельство, расскажете! — огрызнулся Нахальный.

— Вы упали с моста, какие-то подростки вызвали скорую, то, что вы не утонули — это чудо, скажите спасибо вашей куртке, просто спасательный жилет. Первую помощь мы оказали, везём вас в больницу. — голос Тонкой потеплел.

— Что с моим глазом? — пострадавший с трудом двигал бровью, ощущал, будто его лицо — резиновая маска.

— Всё, нет больше глаза, будешь как циклоп! — добивал Нахальный — Пить меньше надо!

— При падении вы ударились головой, состояние глаза оценить сложно, вы ещё и в ледяной воде пробыли минут двадцать. Приедем в больницу там, и диагнозы ставить будут. Потерпите, мы скоро приедем. — Тонкая склонилась над спасённым и поправила резиновую трубку у него в носу. Ему показалось, что она улыбнулась. Её длинное, узкое лицо в прямоугольных очках было синевато-бледное, будто фарфоровое.

— Надь, у тебя когда дежурство следующее?

— Надежда, очень приятно, меня Костей зовут — спасённый попытался улыбнуться, лицо при этом сделалось жутковатым.

— Отдыхай Костя, тебе разговаривать вредно! — Тонкая вколола Косте что-то, и он погрузился в вязкую дрёму.

Выпал он из неё, когда его выгрузили из машины. На него с памятной доски глазел бородатый мужик. Из памяти всплыло имя. Козьма Терентьевич Солдатёнков — богатый делец и крупный книгоиздатель. Он скончался в 1901 году за десять лет до постройки бесплатной больницы для бедных и никогда не видел своё детище. И это не самое несправедливое, в 1920-м его больницу переименовали. В факте переименования не было ничего необычного для Москвы после революции, однако сменщик вызывал замешательство. Больницу назвали в честь известного врача Сергея Петровича Боткина, сын которого по собственному желанию остался с низложенным императором Николаем Вторым и был расстрелян вместе с императорской семьёй в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге летом 18-го. Удивительно, новые чиновники, принимавшие решение о названии, забыли об этом всего лишь через два года, хотя Костя подозревал, что они просто могли не знать об этом по причине секретности произошедшего расстрела. Несмотря на гений Боткина, понижение Солдатёнкова с больничной вывески до мемориальной доски пятого корпуса, казалось, Косте не очень этичным, пока его перегружали с одних носилок на другие, под укоряющим взглядом Козьмы Терентьевича.

Костя постепенно осознавал последствия произошедшего. Если рассказать про самоубийство, от психиатрического отделения не отвертеться. Смысла жить Костя не видел, но прозябать в отделении для душевнобольных, самоубийц и психопатов не хотел. У него выстроилась вполне достоверная версия для врачей: сегодня он крепко пил с друзьями в баре, где его видели без малого полсотни человек, которые знают его не первый день и могут подтвердить это. Знакомым тоже можно рассказать про «большую дозу егермейстера, смешанного с лагером номер 8». Затем он отправился домой, пешком, хотел подышать и проветриться, на мосту ему стало плохо, голова закружилась, и он упал. Очнулся в «скорой», своего чудесного спасения не помнит. Рассказ казался правдоподобным, и пострадавший немного успокоился. Сейчас всё произошедшее напоминало дурной сон, с пошлым сюжетом, но открыть истинный мотив попытки самоубийства Костя был не готов и гнал любые мысли, которые возвращали его на тот злополучный мост.

Приёмный покой был густонаселён. Больничный лабиринт Минотавра заполняли прямоходящие и прямолежащие пациенты, в ожидании своей Ариадны в синей медицинской форме. Огромные двери кабинетов работали от нажатия кнопки, раздвигались, откатываясь по узким рельсам, открывали портал в мир «здоровья и доброжелательности». По висящему в углу телевизору пухлый дядечка в дорогом костюме отчитывался «какого прогресса добился город в финансировании медицины» и о том, что «бесконтактность в эпоху пандемий и эпидемий является краеугольным камнем здравоохранения». Каталку поставили у стены, и пока Тонкая подписывала документы, Костя без особого интереса одним глазом рассматривал картину над собой. На ней радостно струились молочные речушки и блестели кисельные берега. Сказочная идиллия была обрамлена грубой деревянной крашеной рамой, спиленной и сколоченной как попало.

Через какое-то продолжительное время к нему подошла его Ариадна и, положив на него сверху, как на полочку контейнер с едой, покатила вглубь лабиринта. Костя с заклеенным глазом ощутил себя Кутузовым, пытаясь рассмотреть содержимое пластиковой коробочки. Удивляясь, как тот вообще под Бородином что-то видел. Каталку остановили перед кабинетом, космическая дверь, не спеша, раскатилась, ввезли в яркое помещение, где разило нашатырём.

— Так, кто тут у нас Константин Сергеевич? Сейчас будет маненько бо-бо. — Здоровый детина пристегнул Костю ремнём к креслу, на голову надели фиксатор, так чтобы пациент не мог пошевелить ею, а затем безжалостной рукой вкололи инъекцию под глаз. Вид приближающейся к зрачку иглы вызвал приступ тошнотворного ужаса. — Вот и ладушки, следующий!

В ожидании операции Костя сидел в кресле-каталке в больничном коридоре и ждал, когда за ним явится «синяя униформа» и утащит в другую часть лабиринта. Справа на скамье сидел дед, Костя плохо видел, но по запаху точно понял, что это дед. С другой стороны, от него сидела женщина, это он тоже понял по ядовитому аромату вечерних духов, выжигающему всё живое обширным радиусом поражения.

— Вы посмотрите на них, ходят и ходят, и хоть бы что им, а ты сидишь и сидишь! — пробасила соседка, ёрзая на скрипучем сиденье.

— Надо и ходят! — бурчал дед.

— Вы не могли бы, молодой человек, глянуть, какой кабинет тут мне написали? Понапишут своих каракулей, а ты сиди, глаза ломай. — обратилась к Косте ядовитая.

— Я не могу, я не вижу — устало ответил Костя.

— Слепой! — заключил дед.

— Как Фанни Каплан! — согласилась с ним ядовитая.

— Как же она в Ленина стреляла, если слепая была? — Костя даже удивился тому, зачем он продолжил эту неуместную беседу.

— Как-как от сердца, знаете, молодой человек, что от сердца сразу в сердце попадает. — вздохнула ядовитая, а Костя удивился ещё раз, теперь уже логике и лаконичности объяснения.

— Его, кстати, на этом же этаже оперировали — добавил дед.

— Кого? — спросил Костя.

— Кого-кого, Ленина.

— А оперировал его врач Розанов, с которого Булгаков своего профессора Преображенского срисовал. — Заговорщицким тоном сообщила ядовитая. Она приблизилась к Костиному уху и громко сказала: — При больнице дворник был, как звали, не помню, болел сильно, маялся, навязался Розанову, тот ему и пришил козлиную железу, тот выздоровел и снова дворничать взялся. Но про него сплетни поползли, вроде как по ночам он в козла превращается и девиц портит, он узнал про это и уволился, не вынес срама.

— Железу чего? — переспросил теряющий нить повествования Костя.

— Чего-чего… Ясно как день! Предстательную, конечно, и потом вся Москва звала его «козлиный мужик» — припечатала ядовитая.

— Ну какую предстательную? Вы что? Козлиному мужику поджелудочную вставили! Не знаете, так молчите! — вспыхнул дед.

— Вам бы лучше мозги вставили, молчали бы, если не знаете, мне его жена рассказывала! — соседка приняла вызов, и дуэлянты разошлись к барьеру.

— Какая жена? Ну какая ещё жена?

***

Костю вкатили в операционную и переложили под огромный белый фонарь, вкололи в вену иглу, и он поплыл по молочной реке, обрамленной кисельными берегами. На излучине ступил на сушу, спустился в пышно отделанный подвал и взглянул на себя в зеркало. На него глазел козлиный мужик. Среднего роста, худой, с нездорово длинными руками. Лицо грубое, толстый нос, нечёсаная борода. На лбу под всклокоченными волосами виднелся старый фиолетовый шрам. Одет был в чёрный кафтан, шаровары и сапоги.

— Куда же вы, голубчик? Рано, рано ещё в опочивальни! Сейчас десерт велю подавать. — мужик обернулся, взглянул на говорившего. Тот был юн, строен, в форме поручика, его левый глаз был водянисто-серым, а правым бледно-голубым.

— Субботин, не томи, вели подавать, а то я после няни квёлый стал, хороша у тебя няня! — мужик похлопал себя по животу.

— Ну так-с, такой баранины как у князя не сыскать-с во всей империи! Потерпите, голубчик. — Субботин поднял небольшой колокольчик на деревянной ножке и трижды позвонил. Двери открылись, и лакей привёз серебряный сервировочный столик на маленьких колёсах и, раскланявшись, удалился. На нём стояла витая фарфоровая тарелка, доверху наполненная пирожными, и маленькая узкая ваза с нарциссами. — Ну-с вот душа моя, личный поставщик Его императорского величества сам пёк! Разве не прелесть? Совершеннейшая прелесть!

— Да, Субботин, знаешь, чем меня во грех вогнать. — Мужик скривил рот, и откусил кусочек кремового пирожного.

— Знаю-знаю, батюшка, чем угодить-с. Не казните себя, всё вам, всё вам. Кушайте. Да и чаем припивайте. А я вас оставлю на одну минуточку, голубчик, велю топить камин, посидим, винца хлопнем, при камине-то оно как? Не дурно-с? — Субботин встал, учтиво поклонился и вышел.

— Иди-иди, лебезун. — тихо буркнул мужик.

Поручика не было четверть часа, и мужик ходил по комнате, вздыхая, охая, в животе гадко бурлило.

— Ну, куда ты пропастина-Субботин делся, побегу я, поздно! — сказал мужик, когда дверь распахнулась. На пороге стоял бледный поручик.

— Отбегался шельма! — Субботин выпрямил руку и грохнул выстрел. Мужик упал на пол, перевернулся на живот и затих. Убийца подошёл, пнул тело. — Господа, прошу, дело в шляпе!

В комнату тихо на дрожащих ногах зашли трое.

— Благодарю вас, поручик! Империя не забудет вашего подвига! Я не забуду! — Сказал высокий красавец.

— Полноте, князь! Это мой долг! — Субботин, белый как бумага, подошёл к буфету, вытащил бутылку коньяка и сделал несколько глотков.

— И тем не менее! — продолжил князь — Убийство возьму на себя я и господин депутат. Нам ничего не будет. А вот о вашем участии лучше умолчать! Вас не помилуют! — князь подошёл к убитому.

Неожиданно труп подскочил, как будто на пружинах, и вцепился в горло князю. Глаза мужика лезли из орбит, а изо рта шла белая пена. Субботин, покрылся пятнами фиолетового цвета, соскочил и несколько раз выстрелил. Мужик повалился, глаза закатились. Поручик подошёл ближе и пустил пулю в лоб убитому. Депутату стало дурно, он опростался тут же в углу.

— Сатана, не меньше! Столько яда сожрал и ничего! — князь поправлял галстук и воротничок. — Возьмите себя в руки, господа, дело ещё не кончено!

Труп укатали в овчину, водрузили на бричку, отвезли до моста и скинули в реку, мужик медленно пошёл ко дну и растворился во мраке.