Глава 5. Чудак-генерал

Начало июня 1774 года. Авангард русской армии. Район деревни Гирсово.

Дорога от Шумлы к авангарду заняла два дня. И с каждой верстой ландшафт менялся.

Холмы становились круче, овраги – глубже, а лес, тот самый «Безумный лес» Делиорман, подступал к тракту плотной, зеленой стеной. Оттуда, из чащи, тянуло сыростью и чужим, недобрым вниманием. Казалось, за каждым кустом кизила сидит турецкий стрелок.

Но страшнее леса была тишина. Здесь не было обозов, не сновали курьеры. Это была «ничья земля», серая зона между молотом Румянцева и наковальней визиря.

– Барин, гляди! – Федор, привстав на козлах, указал кнутом вперед.

Впереди, в низине у небольшой речушки, курились дымы.

Алексей, ехавший верхом (лошадь отдохнула, и он пересел из опостылевшего тарантаса в седло), приложил ладонь ко лбу, защищаясь от солнца.

Лагерь корпуса генерала-поручика Суворова открылся внезапно. И первое, что бросилось в глаза – у него не было стен.

Ни вагенбурга из сцепленных цепями телег, ни глубоких рвов, ни частокола рогаток, за которыми пряталась армия Румянцева. Лагерь лежал открытым, словно приглашая врага в гости. Палатки стояли не ровными, как по линейке, улицами, а группами, рассыпанными по складкам местности, чтобы труднее было накрыть их артиллерийским огнем.

– Чуднó, – пробормотал Федор, осаживая коней. – А где ж они прячутся? Если турок наскочит – всех же как кур перережут.

– Они не прячутся, Федя, – ответил Алексей, чувствуя, как по спине пробежал холодок азарта. – Они охотятся.

Они спустились к реке.

Если у Румянцева лагерь напоминал огромный, больной город, то здесь царил муравейник, в который ткнули палкой.

Вечер только наступал, но никто не отдыхал.

На лугу справа рота гренадер отрабатывала штыковой бой. Солдаты были без мундиров, в одних рубахах, мокрых от пота. – Коли! – ревел унтер-офицер с перевязанной головой. – Р-раз! Приклад! Два! Штыком! Три! Глухие удары прикладов по набитым соломой чучелам сливались в единый ритм. Бах-хрясь-бах. В этом не было парадной красоты плац-парада, была лишь злая, экономная механика убийства.

Чуть дальше, у коновязей, казаки не играли в кости, а правили шашки оселками. Вжик-вжик-вжик. Звук стали о камень висел в воздухе тонким комариным звоном.

Алексей вдохнул воздух. Здесь не пахло хлоркой и болезнью. Пахло дымом, дегтем, лошадиным потом и… кашей. Густой, наваристой гречневой кашей с салом.

У больших котлов, врытых в землю, сидели солдаты. Они ели молча, быстро, работая ложками. Офицеры сидели тут же, на бревнах, не гнушаясь черпать из общего котла. Граница между «благородиями» и «нижними чинами» здесь стерлась. Осталась только граница между живыми и мертвыми.

– Стой! – дорогу им перегородил разъезд донцов. Бородатые, в лихо заломленных папахах, они смотрели на пришельцев цепко, оценивающе. – Куда прешь?

– К генералу Суворову, – Алексей тронул шляпу. – Пакет от фельдмаршала.

Казак сплюнул сквозь зубы.

– От Румянцева? Ну, валяй. Вон та изба, что с краю. Только гляди, барин, у нас тут не паркет. Александр Васильевич нынче не в духе, может и поленом огреть.

Он махнул нагайкой в сторону покосившейся мазанки на окраине деревни. Крыша была крыта почерневшей соломой, плетень наполовину развален. У входа не было ни часовых в парадных митрах, ни знамен.

Только два егеря в зеленых куртках сидели на завалинке и чистили шомполами штуцеры. Рядом, привязанная к колышку, паслась тощая казацкая лошаденка – видимо, личный «скакун» генерала.

Алексей спешился. Ноги гудели.

– Федор, тарантас к обозу. Найди кашеваров, накорми лошадей. И сам поешь. Здесь, похоже, голодом не морят.

– Будет сделано, – Федор уже принюхивался к мясному духу, и его глаза, ввалившиеся за дорогу, загорелись жизнью.

Алексей поправил перевязь, отряхнул пыль с мундира (хотя это было бесполезно – за два дня он снова превратился в серое сукно) и направился к избе.

Он ожидал увидеть штаб. Карты, адъютантов, писарей.

Но когда он подошел ближе, из открытого окна мазанки вылетел стул.

Он грохнулся в пыль перед ногами Алексея, потеряв одну ножку.

Следом из окна высунулась всклокоченная голова. Лицо узкое, сухое, нос хищный, глаза горят голубым огнем.

– Врешь, каналья! – крикнула голова кому-то внутри невидимому. – Не так! «Глазомер, быстрота, натиск!» А у тебя что? «Топтание, жевание, сон»? Переписать!

Голова исчезла.

Алексей замер, глядя на сломанный стул. Егеря на завалинке даже не пошевелились, продолжая драить стволы. Привыкли.

– Это и есть генерал? – спросил Алексей у одного из них.

– Он самый, – спокойно ответил солдат, дунув в ствол. – Александр Васильевич нынче в ударе. Турка чует.

Алексей глубоко вздохнул, перешагнул через стул и толкнул скрипучую дверь.

Внутри его ждал Хаос. Но в этом хаосе, он чувствовал, рождалась Победа.

В избе пахло сушеными травами и мышами.

Внутри было сумрачно – маленькие оконца едва пропускали свет, а единственная свеча, прилепленная прямо к краю грубого дощатого стола, чадила, отбрасывая дерганые тени.

Алексей переступил порог и замер, вытянув руки по швам.

– Волонтер князь Вяземский! Прибыл с пакетом от фельдмаршала Румянцева!

В ответ – тишина.

В избе, казалось, никого не было. Стол завален картами, огрызками хлеба и какими-то книгами на французском. На лавке брошен мундир с генеральскими эполетами, используемый, судя по всему, как подстилка для кота.

Вдруг из-за печи выметнулась тень.

Это был невысокий, щуплый человек в одной полотняной рубахе до колен и портках, заправленных в стоптанные сапоги. Он был бос на одну ногу. Волосы – седоватые, редкие, торчали во все стороны, как перья испуганной птицы.

Человек подскочил к столу, схватил книгу, захлопнул её с хлопком, похожим на выстрел, и вдруг, глядя прямо в глаза Алексею, пронзительно, на одной ноте, закричал:

– Ку-ка-ре-ку!!!

Крик был настолько натуральным, что у Алексея заложило уши. Это был не голос человека, это был голос разбуженного на рассвете петуха, возвещающего атаку солнца.

Алексей не вздрогнул. Мускул на его лице не дрогнул. Он продолжал стоять смирно, глядя на «петуха» с вежливым вниманием. Румянцев предупреждал.

Человек-генерал (а это был Суворов) замолчал так же внезапно, как и начал. Он склонил голову набок, прищурил один глаз – ярко-голубой, детский и страшный одновременно.

– Не испугался? – быстро спросил он. Голос его был скрипучим, отрывистым.

– Никак нет, ваше превосходительство. Петух – птица полезная. Будит совесть.

Суворов хмыкнул. Он вскочил на лавку, пробежал по ней, как мальчишка, и спрыгнул прямо перед Алексеем, оказавшись ниже его на голову. Но Алексею показалось, что генерал смотрит на него сверху вниз.

– Совесть, говоришь? – Суворов ткнул его пальцем в грудь, прямо в пуговицу мундира. – А у тебя она есть, князь? Или продал в Петербурге за этот кафтан?

– Кафтан старый, ваше превосходительство. А совесть… она как порох. Держу сухой.

– Складно звонишь! – Суворов вдруг развернулся на пятках, схватил со стола пакет, который Алексей даже не успел протянуть. Сорвал печать зубами.

Он читал молниеносно, по диагонали, бормоча под нос: – «Румянцев… старый лис… осторожность… волонтер…» – Он скомкал письмо и швырнул его в угол, к коту. – Бумага терпит, а штык – нет!

Он снова подскочил к Алексею. Теперь его лицо было серьезным. Маска юродивого сползла, обнажив жесткие, как кремень, черты полководца.

– Смерти ищешь, князь? – тихо спросил он. – Или славы? Сюда ко мне либо герои едут, либо самоубийцы. Ты из каких?

Алексей посмотрел в эти голубые бездны. Врать этому человеку было нельзя.

– Славы не ищу, Александр Васильевич. Мне она без надобности, я не на парад приехал. А смерть… – Алексей криво усмехнулся, вспомнив дуло пистолета у своего виска в Вязьме. – Смерть от меня бегает. Боится, наверное. Я ведь уже умирал, да не вышло.

Суворов замер. Он смотрел на Алексея долго, секунд десять. И в этом взгляде Алексей почувствовал, как его взвешивают на весах, где гирями были не чины и титулы, а литры пролитой крови.