Глава 3. Прощание с тенью

Апрель 1774 года. Усадьба Вяземских.

Свеча догорала. Воск оплыл бесформенной лужей, похожей на застывшую лаву, и фитиль уже тонул в ней, чадя черным, жирным дымом.

Алексей сидел за столом, не чувствуя холода, который к рассвету пробрался в дом через щели в рассохшихся рамах. Перед ним лежал чистый лист плотной голландской бумаги. Рядом стояла чернильница с засохшим на горлышке ободком.

До рассвета оставался час.

Он обмакнул перо. Рука, которая три часа назад твердо держала кубок с вином перед лицом Потемкина, теперь предательски дрожала.

Ему было двадцать два года. В любом веке в этом возрасте смерть кажется чем-то далеким, почти невозможным, а любовь – единственной религией, ради которой стоит жить. Он хотел кричать. Он хотел выплеснуть на бумагу всё, что жгло его изнутри эти два месяца.

Перо коснулось бумаги. Скрип был громким в мертвой тишине дома.

«Душа моя, Настя…»

Он остановился. Клякса расплылась черной звездой.

«Если ты читаешь эти строки, значит, я жив. Значит, я не сдался. Я заключил сделку, страшную сделку, но она – единственный путь к тебе. Я еду на юг, в самое пекло войны, чтобы купить твою свободу. Потемкин обещал…»

Алексей писал быстро, не следя за почерком. Слова толкались, наезжали друг на друга. Он писал о том, как задыхается без неё в этой ссылке. О том, что каждую ночь видит её во сне. О том, что чувствует её боль, как свою собственную.

«…Держись. Заклинаю тебя всем святым – держись. Не верь им. Не верь стенам. Я вернусь. Я выгрызу этот мир у султана, я принесу его Императрице на блюде, и тогда никто не посмеет…»

Он исписал лист до конца. Дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Он отложил перо. Перечитал написанное.

Это было прекрасное письмо. Искреннее. Полное надежды и любви восемнадцатилетней девочки и двадцатидвухлетнего юноши, которых разлучила безжалостная машина Империи.

Алексей закрыл глаза.

И вдруг он увидел это письмо не своими глазами.

Он увидел его глазами Степана Ивановича Шешковского, начальника Тайной экспедиции.

Он представил, как сухие, ухоженные пальцы главного палача России берут этот лист. Как он читает эти строки, беззвучно усмехаясь. «Связь с государственным преступником… Планы побега… Сделка с фаворитом…»

Каждое слово «люблю» в этом письме превращалось в «виновна». Каждое обещание спасти становилось доказательством заговора. Если игуменья перехватит письмо… Если курьера остановят на тракте…

Это письмо не спасет Анастасию. Оно убьет её. Оно станет тем самым камнем на шее, который утянет её на дно.

Алексей открыл глаза. Взгляд его изменился. Юношеский блеск исчез, уступив место холодной, взрослой пустоте.

– Дурак, – прошептал он. – Какой же я дурак.

Он взял лист двумя пальцами. Бумага хрустнула.

Слова любви. Слова надежды. Единственная ниточка, связывающая его с ней.

Он поднес край листа к умирающему пламени свечи.

Бумага занялась неохотно, но потом огонь, почуяв пищу, жадно лизнул чернильные строчки. Желтый язык пламени пополз вверх, пожирая «Настю», «Потемкина», «свободу».

Алексей держал горящий лист до последнего, пока жар не обжег пальцы. Потом разжал руку. Черный, невесомый пепел упал на стол, рассыпавшись серой пылью.

В комнате запахло гарью.

Алексей смахнул пепел на пол и растер его сапогом.

Теперь не было улик. Не было обещаний. Была только тишина.

– Моя любовь будет немой, – сказал он темноте. – И оттого она будет страшнее.

Он задул свечу. Комната погрузилась во мрак, но в этом мраке Алексей Вяземский видел свой путь яснее, чем при свете дня. Время слов прошло. Настало время стали.

Он встал, чувствуя, как внутри защелкнулся затвор.

– Федор! – негромко, но властно позвал он. – Тащи сундуки. Мы уезжаем.

Дверь отворилась без стука, но тихо. В комнату боком, словно краб, протиснулся парень с огромным окованным железом сундуком на плече.

Это был Федор. Сын старой кухарки, выросший на заднем дворе усадьбы, он был ровесником той новой, жесткой жизни, которая наступила для Алексея. Восемнадцать лет, вихрастый, с носом-картошкой и глазами, в которых светилась та особенная, мужицкая хитрость, что помогает выжить там, где ломается дворянская честь.

Он с грохотом опустил сундук на пол.

– Тяжелый, зараза, – выдохнул он, утирая лоб рукавом армяка. – Пантелей хотел старый, дубовый дать, да я не взял. Говорю: «Дед, нам с барином не приданое везти, а кости свои спасать. Нам полегче надо».

Алексей едва заметно улыбнулся. Федор был единственным в доме, кто не смотрел на него как на покойника или сумасшедшего.

– Правильно сделал, Федька, это старый отцовский походный сундук, он-то мне и нужен. Помогай, времени у нас мало.

Алексей подошел к столу, где уже были разложены вещи. Это был не багаж путешественника, а набор для выживания.

– Ну, давай укладывать, – скомандовал князь.

Федор ловко принялся за дело. Руки у него были быстрые, цепкие.

– Белье исподнее на дно, – бормотал он, уминая рубахи. – Сюртук вощеный – сверху, чтоб под рукой был, дождь на дворе хлещет, так… для встреч всяких парадный кафтан кладем… А это что, барин?

Он поднял с края стола тяжелую бутыль с темной жидкостью и бумажный пакет с сероватым порошком.

– Уксус и хина, – ответил Алексей, проверяя замки на дорожных пистолетах. Щелк-щелк. Кремень высек искру. – Мы едем туда, Федор, где вода убивает быстрее, чем пуля. А комары страшнее турок.

Федор с уважением посмотрел на порошок.

– Понял. От лихоманки, значит. – Он сунул пакет в голенище запасного сапога и утрамбовал в сундук. – Так оно надежнее будет. Авось не отсыреет.

Алексей отложил пистолеты и взял со стола самое главное. Потертую кожаную папку, которую дал ему Потемкин.

В комнате повисла тишина. Федор, почувствовав перемену в настроении хозяина, замер.

Алексей подошел к сундуку.

– Вынь всё обратно, – тихо приказал он.

Федор не задавал вопросов. Он быстро вытряхнул уложенные вещи. Алексей нажал на неприметный сучок на дне ларца – тот подался, открывая узкую нишу «двойного дна». Тайник, который отец однажды показал ему, сказав: «Запоминай, Алексей, авось пригодится в жизни».

Князь положил туда папку. Сверху бросил пару золотых монет – для отвода глаз, если разбойники вдруг найдут тайник, пусть думают, что это просто схрон для денег.

– Об этом молчать, – Алексей посмотрел Федору прямо в глаза. – Даже если резать будут.

– Могила, Алексей Петрович, – серьезно кивнул парень. В его глазах не было страха, только деловитость. – Я ж понимаю. Мы с вами в одной лодке. Вы потонете – и меня сожрут.

Алексей кивнул. Ему нравилась эта простота. Верность, основанная на общем интересе, крепче, чем верность из-под палки.

– Теперь золото.

Алексей высыпал на стол горсть тяжелых империалов – деньги Потемкина. Золото тускло блеснуло в свете огарка свечи.

– В пояс зашей, – приказал он. – И себе в воротник пару монет запрячь. Мало ли… разминемся.

Федор достал иглу и суровую нитку. Пока он, высунув кончик языка от усердия, зашивал монеты в подкладку широкого кожаного пояса, Алексей одевался.

Он сбросил домашний халат. Надел простую льняную рубаху, поверх – стеганый поддоспешник (защита от холода и, возможно, от шального ножа). Потом – грубый дорожный сюртук темно-синего сукна. Никаких кружев, никаких лент. Ботфорты, смазанные дегтем, плотно обхватили икры.

За голенище правого сапога он сунул узкий, хищный кинжал.

– Готово, барин, – Федор протянул ему пояс. Теперь он был тяжелым, как кандалы, но эта тяжесть грела душу.

Алексей застегнул пояс на талии. Проверил, как выходят пистолеты из карманов.

Он подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел чужой человек. Не придворный щеголь, не пьяный помещик. На него смотрел офицер. Угрюмый, собранный, опасный.

– Ну что, Федор, – сказал он, надевая треуголку без галунов. – Прощайся с мамкой. Едем мы далеко. И дай Бог нам вернуться.

Федор шмыгнул носом, но улыбнулся широко и бесшабашно:

– Да что с мамкой прощаться, она меня перекрестила уже. А вернуться – вернемся, Алексей Петрович. Куда ж мы денемся? Нас черти не берут, мы сами как черти.

Он подхватил сундук – теперь уже легко, словно в нем были не вещи, а пух.

– Русский дух грязи не страшится! – подмигнул он и первым шагнул к двери.

Алексей задержался на секунду. Он окинул взглядом комнату. Пустой стол, пепел от письма на полу, заправленная кровать, на которой он так и не спал.

Он задул последний огарок свечи.

– Пора, – сказал он темноте.

Двор усадьбы утопал в сизой предрассветной мгле. Дождь, мелкий и нудный, не прекращался со вчерашнего вечера, превращая землю в жирное, чавкающее месиво.

Посреди двора стоял тарантас – легкий, но крепко сбитый экипаж с кожаным верхом, поднятым гармошкой. Четверка лошадей, мохнатых и парящих на холоде, переступала ногами, меся грязь. Их шкуры уже намокли и потемнели.

Алексей вышел на крыльцо, кутаясь в дорожный плащ-епанчу. Сырой воздух ударил в лицо запахом мокрой псины и талого снега.

Старый Пантелей стоял у колеса, проверяя ступицу. Увидев барина, он снял шапку, подставляя седую голову дождю.

– Лошадки свежие, Алексей Петрович, – проскрипел он. – Но дорога – чисто квас. До большака бы добраться, а там полегче будет.

Алексей кивнул. Он спустился по ступеням, стараясь не поскользнуться на гнилых досках.

Федор уже сидел на козлах, натянув армяк на самый нос. Он был возбужден предстоящей дорогой, глаза его блестели из-под мокрой челки. Для него этот отъезд был не бегством, а приключением.

– Ну что, Федька, не увязнем? – спросил Алексей, подходя к тарантасу.

– Не извольте беспокоиться, барин! – весело отозвался парень, перехватив вожжи. – Увязнем – на себе вынесем. Русская грязь – она своя, родная. Она держит крепко, но и отпускает, если знать, как просить.

Алексей усмехнулся. В этой народной философии была правда.

Он поставил ногу на подножку, собираясь нырнуть под кожаный навес кибитки. И тут он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, жгучий.

Он обернулся.

На крыльце, прижавшись плечом к дверному косяку, стояла Аксинья.

Она выскочила в чем была – в одной рубахе и накинутом на плечи платке. Её босые ноги покраснели от холода. Мокрые волосы прилипли к щекам.

Она не плакала навзрыд, по-бабьи. Она просто смотрела. В её глазах, обычно покорных и спокойных, сейчас плескалась такая тоска, такая собачья преданность и немая боль, что Алексею стало не по себе.

Она любила его.

Для него она была просто дворовой девкой, теплым телом, спасавшим от зимней стужи и одиночества. Крепостной, чьим долгом было служить барину в постели так же, как долгом Пантелея было служить на конюшне. Он никогда не думал о ней как о человеке с душой.

А она, оказывается, живая. И ей больно.

Аксинья подняла руку, словно хотела перекрестить его или позвать, но тут же уронила её, скомкав край передника. Губы её беззвучно шевельнулись. «Вернись», – прочитал он по ним. Или, может быть: «На кого ж ты меня…».

Внутри Алексея шевельнулось что-то похожее на жалость. Или на вину. Ему захотелось подойти, сказать что-то доброе, может быть, дать денег…

Но он тут же задавил этот порыв.

Он – хищник, уходящий на охоту. Хищники не оборачиваются. Жалость – это слабость. А он поклялся оставить все слабости в этом доме. У него есть только одна женщина, ради которой он живет, и эта женщина сейчас задыхается в каменном мешке за сотни верст отсюда.

Лицо Алексея затвердело. Он встретился глазами с Аксиньей – и его взгляд был холоден и пуст, как дуло пистолета. Он посмотрел сквозь неё, словно она была лишь частью обветшалого фасада усадьбы.

Аксинья поняла этот взгляд. Она вздрогнула, словно её ударили хлыстом, и опустила голову, пряча слезы.

Алексей рывком забрался в тарантас.

– Пантелей, – бросил он, не глядя на слугу. – Дом на тебе. Береги всё. А коли не вернусь… ты знаешь, что делать. Духовная грамота у стряпчего в городе.

– Господь с вами, Алексей Петрович, не говорите так… – забормотал старик, истово крестясь.

– С богом! – крикнул Федор и свистнул, взмахнув кнутом.

Лошади дернулись, натянули постромки. Колеса чавкнули, неохотно выбираясь из грязной колеи, и закрутились, разбрызгивая жидкую глину.

Тарантас качнулся, набирая ход.

Алексей откинулся на жесткую кожаную спинку сиденья. Он слышал, как колеса шуршат по гравию аллеи, как скрипят рессоры. Он не стал выглядывать в маленькое оконце, чтобы в последний раз взглянуть на дом.

Он знал, что Аксинья всё еще стоит на крыльце, босая, на ветру, и смотрит им вслед, пока экипаж не скроется за поворотом. Но это было уже неважно.

Усадьба Вяземских осталась позади. Мертвый сезон закончился.

Впереди была бесконечная серая лента дороги, ведущая на войну.

– Пошел! Пошел, родимые! – кричал Федор, и его голос тонул в шуме дождя.