ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОСТОЧНЫЙ ГАМБИТ

Глава 4. Дунайский Стикс

Конец мая 1774 года. Болгария. Окрестности крепости Шумла.

Сначала появился запах.

Он ударил в ноздри задолго до того, как из-за холмов показались первые дозоры. Это был не запах дыма или пороха, который Алексей помнил по семьдесят первому году. Это был запах огромного, больного, потеющего зверя.

Тяжелый, густой смрад тысяч человеческих тел, конского навоза, хлорной извести и сладковатой, тошнотворной гнили. Так пахла не победа. Так пахла война, зашедшая в тупик.

Тарантас, скрипнув рассохшимися осями так жалобно, словно у него ломались кости, накренился набок. Колесо с чавканьем перевалило через раздувшийся труп мула, брошенного в придорожной канаве.

Алексей, сидевший внутри кибитки, вцепился в деревянный борт побелевшими пальцами, чтобы не вылететь наружу. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике тупой болью. Рессоры давно ослабли, и последние сто верст они ехали, считай, на голых осях.

– Добрались, барин, – хрипло каркнул с козел Федор.

Алексей поднял голову. Кожаный верх тарантаса был откинут гармошкой назад – от духоты под ним можно было сойти с ума, да и сама кожа потрескалась и местами порвалась.

На Федора было страшно смотреть. От румяного, вихрастого парня, который полтора месяца назад весело свистел, выезжая из Вязьмы, осталась тень. Глаза запали и лихорадочно блестели на почерневшем от солнца и пыли лице. Губы потрескались до крови. Дорожный армяк превратился в лохмотья, пропитанные грязью всех губерний от Тулы до Валахии. Он правил четверкой лошадей механически, ссутулившись, как старик. Лошади шатались, их бока, покрытые коркой засохшей грязи и пены, ходили ходуном.

Сам Алексей выглядел не лучше.

Он похудел так, что ребра можно было пересчитать через рубаху. Щеки ввалились, трехнедельная щетина покрывала лицо жесткой коркой. Но страшнее всего были руки – они мелко, едва заметно дрожали. Не от страха. От истощения и той злой, звериной вибрации, что не отпускала его последние версты.

Он был пуст. В нем не осталось ни мыслей о высокой миссии, ни страха перед будущим. Остался только голод. И инстинкт: дойти.

– Вижу, – ответил он. Голос был похож на скрежет камня о камень. – Правь на холм, Федя.

Тарантас, подгоняемый слабым щелчком кнута, вполз на гребень.

Внизу, в широкой долине, раскинулся Город.

Это не было похоже на парадные биваки, которые рисовали на картах в Петербурге. Это было море серого, грязного холста, колышущееся под палящим балканским солнцем. Тысячи палаток, расставленных, казалось, до самого горизонта. Земля вокруг была изрыта, изранена траншеями и рвами.

По периметру, словно хребет гигантского динозавра, тянулась линия сцепленных телег – вагенбург. За ней торчали хищные иглы рогаток.

А над всем этим висело марево пыли и звука. Гул. Низкий, утробный гул сорокатысячной армии.

В ушах Алексея тонко, назойливо зазвенело.

Дзиииинь.

Он поморщился, тряхнул головой. Этот звон был его старым знакомым. Привет из семьдесят первого. Тогда, под Журжей, турецкое ядро ударило в бруствер в двух шагах от Алексея с Никитой. Их обоих швырнуло взрывной волной, выбив дух и слух на неделю.

Тогда его и признали негодным к службе. «Глухое повреждение», – написал лекарь. Мальчишек отправили домой, в Петербург, лечить нервы водами и вином.

Но сейчас мальчишки не было.

– Ну, родимые, еще немного, – пробормотал Федор, дергая вожжи.

Экипаж начал спуск. Тормозной башмак визжал, сдерживая инерцию тяжелой повозки на склоне.

– Смотри в оба, Федор, – Алексей вглядывался в приближающийся лагерь. – Здесь свои опаснее турок.

Они въехали в зону отчуждения.

Дорога здесь превратилась в месиво. Мимо них проползла телега, груженная чем-то, накрытым рогожей. Из-под рогожи торчала посиневшая босая нога. Похоронная команда. Возница, солдат с замотанным грязной тряпкой лицом, равнодушно стегнул клячу.

Алексей вдохнул горячий, зловонный воздух.

Его желудок свело спазмом. Они не ели нормально уже три дня – сухари с плесенью да мутная вода из бурдюка. Но голода не было. Была только жажда действия.

– Стой! Кто идет? – раздался окрик.

Перед ними выросла застава. Двое егерей в зеленых куртках, выгоревших до желтизны, преградили путь штыками. Штыки их фузей уперлись в грудь коренной лошади. Солдаты смотрели на экипаж с подозрением – слишком уж жалко он выглядел для господского выезда, но слишком богато для простого маркитанта (четверка лошадей, крепкая оковка сундука, видневшегося в ногах у пассажира).

Алексей медленно поднялся в тарантасе. Он выпрямился во весь рост, опираясь рукой на грязную дугу верха. Несмотря на лохмотья и истощение, в его осанке проступило то, что нельзя смыть грязью. Власть. И бешенство.

– Волонтер, – тихо, но четко произнес он, глядя поверх голов солдат. – Князь Вяземский. С личным пакетом к фельдмаршалу Румянцеву. От генерала-аншефа Потемкина.

При имени «Потемкин» старший егерь дернулся, словно от удара током. Он переглянулся с напарником. В их глазах мелькнула смесь страха и презрения.

– Бумага есть? – хмуро спросил солдат.

Алексей медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул сюртук. Достал из-за пазухи пакет, завернутый в вощеную ткань. Печать с императорским вензелем тускло блеснула на солнце.

Егерь не стал брать пакет в руки – слишком высока честь, да и страшно. Он лишь глянул на печать и отступил на шаг, опуская штык.

– Проезжай, барин. Только коней побереги, тут коновалов дефицит. Да и к Самому тебя в таком возке могут не пустить… Злой он нынче.

– Пропустят, – Алексей спрятал пакет. – Трогай, Федор.

Федор гикнул, и тарантас, скрипя и переваливаясь, въехал в ворота вагенбурга. Лагерь сомкнулся вокруг них, как пасть левиафана.

Вокруг кипела жизнь. Солдаты в одних портах чистили ружья кирпичной пылью, сидя прямо на земле. Казаки варили кулеш, и запах дыма немного перебивал смрад выгребных ям. Кузнецы били молотами, выправляя ободья пушек. Кто-то стонал в палатке, кто-то смеялся, кто-то искал вшей в швах мундира.

Никто не обращал на них внимания. Двумя изможденными тенями больше, двумя меньше. Здесь, на Дунае, жизнь стоила дешевле медного пятака.

– Барин, – шепнул Федор, озираясь. – А тут страшно. Страшнее, чем в лесу ночью.

– Это не страх, Федя, – ответил Алексей, глядя на ряды серых палаток, уходящие в бесконечность. – Это война. Добро пожаловать в ад.

Тарантас, скрипя всеми сочленениями, вполз в ворота вагенбурга и замер. Четверка лошадей, некогда сильных, стояла, опустив головы, с боков капала пена, смешанная с грязью.

Алексей с трудом вылез из повозки. Ноги коснулись земли, но земля качалась.

– Стой здесь, – приказал он Федору, положив руку на борт тарантаса. – Глаз с сундука не спускать. Если кто подойдет – стреляй. Потом разберемся.

– Понял, барин, – Федор достал из-под облучка тяжелый пистолет и сунул его за пояс. Вид у него был такой свирепый, что проходивший мимо маркитант поспешил свернуть в сторону.

Алексей огляделся. Ему нужен был квартирмейстер.

Штабная палатка с флагом, обозначающим канцелярию, нашлась в центре второй линии. Вокруг толпились адъютанты, посыльные, лекари – муравейник, живущий по строгим военным законам.

Алексей, шатаясь от усталости, отодвинул полог.

Внутри за шатким столом, заваленным реестрами, сидел грузный офицер в расстегнутом мундире – обер-квартирмейстер, немец с красным, потным лицом. Он орал на какого-то щуплого подпоручика:

– Нету! Я не рожаю овес! Пусть ваши драгуны жрут солому!

Он повернулся к Алексею, и его глаза налились кровью:

– А вам чего? Тоже овса? Или жалование за прошлый год? Вон отсюда!

– Мне нужно место, – тихо сказал Алексей. Голос его был хриплым, но в нем звучал металл. – Я князь Вяземский. Волонтер. Прибыл из Петербурга.

Слово «князь» заставило немца на секунду заткнуться. Он окинул Алексея взглядом – грязный сюртук, небритое лицо, пыль на сапогах.

– Волонтер? – переспросил он с ядовитой усмешкой. – Это значит «бездельник», который хочет орден? У меня в реестре нет свободных палаток. Здесь люди спят на земле.

– У меня есть бумага от генерал-адъютанта Потемкина, – Алексей положил руку на грудь, где под слоями грязной одежды лежал пакет.

Немец скривился, словно съел лимон.

– Потемкин далеко, а турки близко. Бумага не греет. – Он махнул рукой в сторону окраины лагеря, где кончались ровные ряды палаток и начинались коновязи и выгребные ямы. – Вставайте в четвертой линии, за егерями. Если найдете место. Палаток нет. Довольствия нет. Сена нет. Следующий!

Алексей вышел на воздух. Его трясло. Хотелось вернуться и разбить немцу лицо эфесом шпаги, но он понимал – это бессмысленно. Здесь он никто.

Он вернулся к тарантасу.

Федор сидел на козлах, грызя сухарь. Вокруг уже собралась кучка любопытных солдат – поглазеть на «барина-оборванца».

– Ну что, Алексей Петрович? – спросил Федор. – Куда нас определили? В палаты белокаменные?

– В четвертую линию, к коновязям, – сплюнул Алексей. – Правь туда.

Они нашли пятачок сухой земли между лазаретной палаткой и телегами фуражиров. Запах здесь был такой, что глаза слезились, но выбирать не приходилось.

– Сгружай, – скомандовал Алексей.

Вдвоем они стащили с тарантаса тяжелый окованный сундук. Тот самый, с двойным дном. Алексей сел на него сверху, чувствуя спиной жесткое дерево. Внутри лежало его будущее – документы и деньги. Пока он сидит на нем, он жив.

Федор, проявив чудеса смекалки, загнал тарантас так, чтобы он закрывал их от ветра, и натянул между колесами и оглоблями кусок старой парусины. Получился шалаш.

– Жить можно, – бодро заявил парень, вытирая руки о штаны. – Сейчас костерок запалим, кипятку сообразим. А там, глядишь, и лошадок пристроим. Я там мужика видел, каптенармуса, у него глаза добрые, за полтину пустит к сену.

Алексей не слушал. Он смотрел на свои руки. Грязь въелась в поры так глубоко, что казалась татуировкой.

– Воды, Федор, – сказал он. – Найди воды. Много. Мне нужно отмыться.

– Зачем, барин? Ночь скоро.

– Затем, что к Румянцеву я не пойду свиньей. Доставай мундир.

Федор открыл сундук. Алексей подвинулся.

Сверху, под слоем рубах, лежал сверток, завернутый в промасленную бумагу и холст. Федор развернул его бережно, как святыню.

Синий бархатный кафтан с серебряным шитьем. Белоснежная (ну, почти) сорочка с кружевами. Чистые кюлоты.

Это было единственное чистое пятно в радиусе десяти верст.

– Греем воду, Алексей Петрович, – вздохнул Федор, доставая помятое ведро. – Будем из вас человека делать.

Через час, когда солнце начало садиться, окрашивая дым костров в кровавый цвет, у тарантаса происходило преображение. Алексей, стоя по пояс голым на ветру, обливался теплой водой, смывая с себя дорожную пыль, пот и унижение последних недель. Он брился опасной бритвой, глядя в осколок зеркала, который держал Федор.

Когда он надел мундир, застегнул серебряные пуговицы и поправил шпагу, Федор присвистнул.

– Орел, – сказал он. – Чистый орел. Только глаза…

– Что глаза? – резко спросил Алексей.

– Глаза у вас, барин, страшные. Как у того волка, что вы в Вязьме застрелили.

– Это хорошо, – Алексей взял пакет с печатью Потемкина. – Медведи уважают волков. Жди здесь. Охраняй сундук, головой отвечаешь.

Он развернулся и зашагал к центру лагеря, к большому шатру фельдмаршала. Грязь чавкала под его начищенными (насколько это было возможно) сапогами, но он уже не замечал её.

Он шел на свой главный бой.

У шатра главнокомандующего было тихо. Эта тишина была неестественной посреди гудящего лагеря, словно в центре урагана. Часовые – гренадеры в высоких шапках-митрах – стояли неподвижно, как истуканы.

Адъютант, молодой лощеный капитан, преградил Алексею путь. Он сморщил нос, уловив запах дешевого табака и конского пота, который, несмотря на вылитую воду и переодевание, все еще исходил от князя.

– Фельдмаршал занят. Карты. Никого не велено…

Алексей молча отстранил его рукой. Жест был спокойным, но в нем было столько свинцовой тяжести, что капитан поперхнулся и отступил.

Алексей откинул тяжелый бархатный полог и шагнул внутрь.

В шатре пахло воском, старой бумагой и крепким, густым кофе. Жара здесь стояла такая, что воздух казался плотным.

В центре, склонившись над огромным столом, заваленным картами, стоял человек.

Пётр Александрович Румянцев. Живая легенда.

Он был огромен. Тучное, массивное тело, казалось, заполняло собой всё пространство. На нем не было мундира – из-за невыносимой духоты фельдмаршал остался в просторной полотняной рубахе, расстегнутой на груди, и домашнем шлафроке (халате), наброшенном на плечи. Его седые, редеющие волосы были растрепаны, лицо блестело от пота.

Он тяжело дышал. Каждый вдох давался ему с хрипом – сказывалась и тучность, и дурной климат.

Румянцев не обернулся на звук шагов. Он водил толстым пальцем по карте, что-то бормоча себе под нос.

– Я же сказал – вон, – пророкотал он, не поднимая головы. – Пока я не закончу диспозицию, пусть хоть сам Султан ждет.

– Султан подождет, Ваше Сиятельство, – тихо произнес Алексей. – А вот Потемкин – вряд ли.

Румянцев замер. Его палец остановился на точке с надписью «Шумла». Он медленно, всем корпусом, развернулся.

Тяжелый, свинцовый взгляд из-под набрякших век уперся в Алексея. В этом взгляде не было интереса – только раздражение льва, которого отвлекли от еды назойливые мухи.

– Вяземский, – произнес он, словно пробуя фамилию на вкус. – Сын Петра?

– Он самый.

– Похож, – буркнул фельдмаршал. – Те же глаза. Волчьи.

Он подошел к походному креслу и тяжело рухнул в него. Дерево жалобно скрипнуло.

– Ну, давай свою бумагу. Вижу же, жжет карман.

Алексей протянул пакет. Румянцев сорвал печать, не глядя на вензель. Пробежал глазами по строкам. Усмехнулся. Усмешка была недоброй.

– «Оказать содействие…», «надежный человек…», «государственная необходимость…» – он отшвырнул письмо на стол. – Григорий пишет красиво. Как всегда. Теперь он у нас Фаворит, ему виднее из Зимнего дворца, как брать крепости.

Он поднял глаза на Алексея.

– А вы, князь? Выглядите так, будто вас жевали волки, да выплюнули, потому что невкусный. Мундир висит, как на пугале. Щеки ввалились. Руки дрожат. Пьете?

– Нет. Спешил, – ответил Алексей. – Две тысячи верст за месяц. Сквозь грязь.

– И ради чего такая спешка? Орден захотелось? Чин? Или кредиторы в Петербурге прижали?

Румянцев взял со стола крохотную чашечку с кофе, сделал глоток.

– Я здесь не ради чинов, Петр Александрович. Мне нужен мир. Быстрый мир.

– Всем нужен мир, – огрызнулся фельдмаршал. – Вон, солдаты в лагере мечтают о мире. Офицеры мечтают о мире, потому что у них деревни Пугачев жжет. А турки мира не хотят. Визирь сидит в Шумле, как клещ, и ждет, пока мы сдохнем от поноса и лихорадки.

Он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко. От фельдмаршала пахло старостью, аптекарскими настойками и кофе.

– Потемкин пишет, что вы знаете турок. Что у вас есть «рычаги». Какие к дьяволу рычаги у мальчишки-волонтера, когда у меня, фельдмаршала, их нет?

– У меня есть то, чего нет у вас, – жестко ответил Алексей, выдержав взгляд. – Мне нечего терять. И у меня нет совести. Дипломатической совести. Я готов делать грязную работу, Ваше Сиятельство. Подкуп, шантаж, убийство. Всё, что ускорит подписание трактата хотя бы на день.

Румянцев долго смотрел на него. В глазах старого полководца мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на узнавание.

– В семьдесят первом, – вдруг сказал Румянцев, – под Журжей. Я помню тот бой. Там полегло много хороших ребят. Вы были там?

– Был. Получил оглушение.

– Значит, порох нюхали.

Румянцев кивнул, словно подтверждая свой диагноз.

– Злой вы, князь. Это хорошо. Злость – это топливо. На одной «любви к Отечеству» здесь долго не протянешь. Здесь нужно уметь ненавидеть.

Он с кряхтением поднялся. Подошел к карте.

– Я не возьму вас в штаб. Здесь вы сгниете от скуки или станете шпионить за мной для Потемкина. А я этого не люблю.

Его палец ткнул в карту, севернее Шумлы.

– Здесь стоит авангард. Корпус генерал-поручика Суворова. Слышали о таком?

– Слышал. Чудак.

– Чудак? – Румянцев хмыкнул. – Безумец. Гений. Он единственный, кто не стоит на месте. Он хочет выманить турок из крепости и дать генеральное сражение. Он лезет в самое пекло.

Фельдмаршал повернулся к Алексею.

– Поезжайте к нему. К Козлудже. Передайте ему от меня устный приказ: «Действовать по обстановке, но дерзости не убавлять». И скажите, что я прислал ему «волкодава».

– К Суворову? – переспросил Алексей.

– К нему. Если выживете в его мясорубке – значит, Потемкин был прав, и вы чего-то стоите. Тогда и поговорим о ваших «рычагах» на переговорах. А если сложите голову… – Румянцев развел руками. – На войне как на войне. Я напишу, что вы пали героем.

Алексей поклонился. Сухо, по-военному.

– Благодарю, Ваше Сиятельство. Это именно то, что мне нужно. Пекло.

– Ступайте, – махнул рукой Румянцев, снова склоняясь над картой. – И помойтесь еще раз, князь. От вас несет смертью.

Алексей вышел из шатра.

Вечерний воздух, показавшийся ему раньше смрадным, теперь ударил в лицо свежестью по сравнению с духотой штаба.

Он сделал глубокий вдох.

– К Суворову, – прошептал он. – Значит, к Суворову.

Он направился к коновязям, где его ждал Федор, сундук и разбитый тарантас. Гамбит начался. Фигура сделала ход.