ПРОЛОГ

«Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой». Истинная любовь здесь проявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или в жутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

Автор.

Кальдар.

Триста циклов назад Кальдар был другим. Ночь сменяла день, по небу ходила Белая Луна — Странница. Шли дожди, и вода не стоила ничего.

Потом случилась катастрофа. Луна превратилась во второе солнце. Ночь исчезла навсегда, а планету выжгло дотла.

Есть древняя легенда о Вэймах — хранительницах воды, которые ушли во сны, и о Сухи — стражах силы и знаний, которые стали камнем, чтобы жить вечно. Старики в оазисах шепчут, что рано или поздно они вернутся, чтобы возродить Странницу и восстановить ночь. Или добьют Кальдар окончательно. Тогда солнца сожрут друг друга, и будет либо вечная тьма, либо вечный пепел.

Сейчас Кальдар — это странный мир, где властвуют два солнца. Они сменяют друг друга без передышки, не давая планете остыть ни на миг. Когда багровое, сочащееся жаром запёкшейся крови солнце уходит за горизонт, тотчас из-за края земли выползает бывшая Странница — теперь белый диск раскалённого светила, продолжающий испепелять пустыню. Между ними нет ни мгновения для ночи, ни зазора для прохлады. Слово «ночь» стёрлось из памяти жителей триста циклов назад.

По всем законам мироздания и здравого смысла жизнь на Кальдаре не должна существовать. Но её обитателям плевать на законы. На выжженной планете есть редкие города-оазисы. Их мало. Между ними огромные расстояния мёртвой пустыни, но они есть. А значит, есть те, кто в них живёт.

Ксеры сумели приспособиться. Цепляясь скрюченными пальцами за барханы, они ползут, пока бьётся сердце. Остановиться — значит умереть. Тогда ветер заметёт следы, а живые молча заберут твою флягу. По мёртвым не плачут, умершего не хоронят. Хорошая фляга — вот единственное наследство, которое здесь признают. А имя умершего забывают к следующему рассвету. Зачем помнить того, кто не идёт рядом?

Фактом своего существования ксеры бросают вызов Кальдару, который давно смирился с собственной участью.

Воздух на планете наполнен раскалённой пылью, которая оседает в лёгких, и каждый вдох отдаёт горьким привкусом. Из барханов, как рёбра исполинских зверей, торчат скелеты городов, которые сдохли в муках, не выдержав нового мироустройства. Из развалин ветер выдувает многовековой пепел, который смешивается с песком, оседает на губах и скрипит на зубах.

Так выглядит мир, который забыл, что такое ночь, прохлада и нормальная жизнь.

***

Дарий шёл по хребту дюны, оставляя за собой глубокий след. Кварцевая крошка впилась в пятку. Дарий даже не замедлил шага. Боль перестала быть врагом. Стала попутчицей. Как жара, сушащая глаза, или жажда, царапающая горло изнутри. Он тратил на боль не больше внимания, чем на песчинку, упавшую с ресниц.

Сердце билось экономно, в три раза реже обычного. Он научился приказывать себе: не части, не трать, береги силы. Он давно выплавил из себя всё, что просило влаги.

Пустыня давно признала в нём хозяина и не смела требовать дань.

Старая рана в боку отозвалась тупой пульсацией, напоминая о суровой схватке с кочевниками, которые силой хотели отобрать воду. Дарий мысленно кивнул: если организм помнит, значит, я продолжаю жить.

Он не помнил, когда в последний раз пил. Три оборота назад? Четыре? Фляга на поясе давно высохла. Он последние капли отдал малому ребёнку в разграбленном караване недалеко от Перекрёстка. Тот всё равно умер через час, но Дарий не жалел. Жалость, как и вода, — роскошь.

Вечная усталость стала привычным состоянием. Лёгкое головокружение. Сухой спазм в горле. Припухший язык. Ноющая ломота в мышцах. Но Дарий смотрел на жизнь с оптимизмом, а это значит — сегодня хороший день, чтобы идти дальше.

Четырнадцать циклов назад Дарий понял, что у него проснулся дар. Когда-то он слышал, как старики в оазисах шептали о древних Сухи, но не был уверен в этой легенде. Он не знал природы своего дара. Просто чувствовал: под песком, на глубине трёх локтей, спит вода. Слышал её дыхание. Мог позвать — и она поднимется. Но звал редко. Понимал, что каждый зов забирает взамен циклы жизни.

Со временем он научился погружаться в видения, в толщу памяти Кальдара, откуда черпал древние знания, видел то, что было задолго до катастрофы.

Дарий искал, зачем ему этот дар и куда он ведёт.

Сейчас на хребте дюны он снова почувствовал под толщей песка слабый, умирающий родник. Дарий остановился, прислушался к себе.

Глава 1

Другой бархан. Другая кровь.

Четырнадцать циклов назад. Клан Хищников подкараулил торговый караван. Багровое солнце только выползало из-за горизонта.

— Походу, нас ждёт хороший куш. Минимум по три фляги на брата, — прохрипел Вереск, вглядываясь вниз с гребня дюны. Узкие, как щели, глаза блестели холодной яростью. — И вон та рыжая баба станет моя.

Дарий приник к песку. Пригляделся. Десять ксеров, максимум, двенадцать. Вооружены, но расслаблены — караванщики, не воины. Лёгкая добыча.

— Когда? — спросил он.

— Как ветер переменится, — Вереск сплюнул вязкую слюну. — Жди.

Дарий покосился на тёмный комок, упавший в песок. Тот испарился за секунду, оставив малое тёмное пятно, которое ветер заметёт песком через минуту. Дарий вспомнил, что говорили старики:

«Глупо тратить влагу до боя. Плохой знак. Кто тратит — может не дожить до конца».

— Чего уставился? — оскалился Вереск, перехватив взгляд. — Слюна? Забей. Сам видишь, нас ждёт лёгкая добыча.

Дарий промолчал и отвёл глаза.

На раскалённом склоне долго лежали сливаясь с песком и ждали. Дышали редко, считая удары сердца. Рядом сопел, как всегда злой, готовый резать и убивать Ран, его ровесник, со шрамом через всю верхнюю губу.

— Смотри, Дарий, — оскалившись, подшутил он, намекая на давний инцидент. — Чтоб сегодня без жалости. Ящериц там нет, отпускать некого.

Вереск цыкнул на Рана, и тот заткнулся.

Солнце сползло за гребень. Тени удлинились, полосами легли поперёк бархана. Наконец ветер переменился. И тени ожили. Отделились от склона и плавно потекли вниз — не разрывая линии, не нарушая рисунка бархана. Там, где только что была осыпь, двигались хищники. Караван плавно окружала стая, которая знает, когда и где сомкнуть челюсти.

Первым упал охранник, который стоял на страже с восточного края. Косой с кривым ножом подкрался сзади и полоснул его по горлу. Тот даже пикнуть не успел, сдавленно захрипел, хватаясь руками за разрез. На раскалённый песок брызнула первая кровь.

— Есть вода! — довольно осклабился Косой, сдёргивая с убитого флягу.

Но радость длилась мгновенье.

— Засада! — заорал кто-то из караванщиков. — Хищники!

Из-за ближайшего бархана появились с полсотни воинов. С копьями, пращами, бронзовыми мечами, наточенными до блеска. Караван оказался приманкой. Со свистом пролетел камень из пращи и, как удар молота, проломил череп Косого. Тот дёрнулся, выронил флягу и рухнул лицом в песок. Сухо хрустнули шейные позвонки. Голова неестественно вывернулась.

— Вереск! — гаркнул Ран. — Это ловушка!

— Вижу! — вожак перестраивал отряд на бегу. — Все в круг, спина к спине!

Дарий дрался не хуже других. Тело работало на автомате: уклон, выпад, удар, блок. Лица сливались в кровавое месиво, оставалось сражаться на инстинкте, уклоняться, бить и выживать.

Рядом рухнул молодой, совсем зелёный хищник по имени Шмарок. Копьё вошло в живот и вышло из спины. Кровь брызнула в стороны. Парень закричал, пытаясь вытащить, но пальцы скользили по окровавленному древку.

— Вереск, нас добивают! Валим, пока зубы целы! — заорал кто-то, перепрыгнул раненого и исчез в пыли.

Шмарок мутнеющими глазами глянул на поле боя. Понимая, что умирает, рванул с пояса флягу. Зубами выдернул пробку и припал к горлышку. Пил жадно, торопливо, захлёбываясь, смешивая воду с кровью.

Мимо пробегал Ран, рыкнул:

— Ты сдох уже, гнида! Флягу отдай!

Шмарок огрызнулся. Кровь пузырилась на губах, смешиваясь с водой.

— А вот хрен вам! — прохрипел и швырнул пустую флягу в песок. — Всё… дальше сами…

Завалился на спину и затих.

— Сука! Не оставил, выпил за свой упокой. Падла, — выдохнул Ран и побежал дальше.

— Дарий, слева!

Дарий успел увернуться. Бронзовый клинок скользнул по груди, неглубоко вспоров кожу. Перехватил руку врага, вывернул, услышал треск сустава и ткнул ножом под рёбра. Враг осел на песок.

— Держимся! — ревел Вереск, разнося чужую ключицу, вырванной из повозки деревянной оглоблей. — Стоять, суки! Кто побежит того сам зарежу!

— Вереск, нас давят! — огрызнулся Ран, отмахиваясь от двоих. — Сваливать надо!

— Отходим! — рявкнул вожак, мотнув головой на дюну. — Косой, держи их!

— Косой дохлый, давно готов! — крикнул кто-то.

Вереск зыркнул на Дария.

— Прикрой!

Хищники отступали, зло огрызаясь, забирая чужие жизни. Караванщики наседали, но без фанатизма, они знали, что загнанный в угол хищник страшнее скорпиона.

Дарий прикрывал отход. Видел, как Ран, оскалившись, полоснул по ногам догонявшего караванщика. Тот рухнул и заорал, захлёбываясь песком. Видел, как Вереск, шатаясь, взбирается на гребень, волоча раненую руку. Хищники уходили, оставляя его одного.

— Дарий! Догоняй! Бегом! — донеслось сверху.

Он рванул вверх. И в этот момент прилетело. Тяжёлый камень, размером с кулак. Удар пришёлся в висок. Свет погас.

***

Тишина.

Дарий очнулся, когда бой давно закончился.

Солнце невыносимо жгло лицо. Он лежал на спине, а на грудь давила чужая мёртвая тяжесть. Труп уже окоченел, превратившись в груду мяса и костей. Дарий попытался вдохнуть и понял, что воздуха не хватает. Попытался скинуть тяжёлое тело врага, но сил не было. Пальцы не слушались, не могли ухватиться за одежду мертвеца.

Из последних сил упёрся ладонями в песок, напрягся до хруста в суставах. Рванул корпус в сторону. Мышцы живота взвыли огнём, в боку хрустнуло, но тело врага сдвинулось, завалилось набок и с глухим стуком ударилось о близлежащий камень.

Дарий закашлялся, хватая ртом раскалённый воздух. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Приподнялся на локтях и руки подломились. Рухнул и застонал сквозь зубы.

Уже белое солнце клонилось к закату, но жгло, словно стояло в зените. Он повернул голову. Вокруг только мёртвые тела. Свои и чужие, вперемешку. На песке тёмными пятнами засохла кровь.

Где-то вдалеке кружила хищная птица в ожидании пира.

Скоро выползет, багровое солнце и будет жечь заново. Триста циклов длится этот бесконечный день. И не кончится никогда.

Нужно уходить.

Отряда не было, ушли, возможно обернулись бросили взгляд на груду тел, отвернулись и пошли дальше. Закон Хищников суров: раненый это обуза.

Тело не слушалось. Язык распух, не помещался во рту. Губы потрескались до крови и тут же засохли жёсткой коркой.

Он лежал и смотрел в небо. Из-за горизонта выползало багровое солнце. Вспоминал мать, которую не знал. Шмарка, допившего последнюю флягу. Других, кого поглотила пустыня.

Мысли путались и рвались, как гнилая ткань. Грудь едва вздымалась. Сердце билось слабо и редко, готовилось остановиться. Отсчитывало последние капли жизни.

Шестнадцать циклов. Всего шестнадцать. За что?

Не молился. На Кальдаре нет богов. Только два безжалостных солнца.

«Ну давай, — подумал он, обращаясь к солнцу. — Дожигай. Чего тянешь?»

***

Неожиданно из-под земли, пришло чувство, что под песком, на котором он лежал, была вода.

Бред.

Показалось.

Но чувство не исчезало, только сильнее понимал, что глубоко внизу — холодная, чистая вода.

Откуда?