– Благой Сеятель! – вырвалось у меня. Насколько же управлять полётом круче, чем безучастно торчать в сети, пока алгоритмы делают всё за тебя! Небо не для того, чтобы в нём скучать.

Океан простёрся перед нами, расползаясь кляксами лазоревых, бирюзовых и аквамариновых пятен. Я вобрала его свежий запах полной грудью и почувствовала, что счастлива. Мне захотелось поделиться этим ощущением, и я бросила взгляд на Эрля. Он наблюдал за моим лицом и улыбался.

– Всё-таки ваше поколение, третья смена, отличаетесь от нас, – сказал он. – Вы беззаботнее, что ли. Принимаете, что этот мир ваш, как само собой разумеющееся. А для нас Земля и ковчег – это всё ещё большая часть жизни. Сложно перестать чувствовать себя здесь чужаками.

– А почему вы решили, что я из третьей смены? – хмыкнула я.

– Разве я ошибся?

В его баритоне повеяло сквозняком неловкости.

– Я из второй смены. Хорошо помню Землю. Мне было почти восемь, когда наша партия стартовала к ковчегу. Я застала стыковку, начало разгона, процедуру первого погружения в стазис.

Нужно, наверное, пояснить, что мы имеем в виду. Первая смена – это часть экипажа, которая бодрствовала до тех пор, пока ковчег разгонялся. К ней, например, относятся мои бабушка, дед и покойные родители. Мы уснули сразу, а они погрузились в стазис только после того, как ковчег завершил все гравитационные манёвры, покинул Солнечную систему и набрал скорость в три десятых от световой. Они провели полную проверку и обслуживание всего грузового и пассажирского «состава», получившего мелкие механические повреждения, и только потом, когда убедились, что полёт проходит штатно, уснули в гибернации.

Фаза разгона длилась шесть лет. Через сорок лет после погружения в стазис, мой отец, инженер-системотехник, был в числе тех, кого нейропилот ковчега пробудил для устранения серьёзных неполадок в стазисном хранилище. Им потребовалось несколько месяцев, чтобы всё починить. Обстоятельства, связанные с этим инцидентом, до сих пор засекречены. Это тёмная история, от деда я знаю только то, что в какой-то момент бригаде чуть ли не вручную приходилось менять стазисные компоненты в контуре жизнеобеспечения и обновлять фильтры. А обслужить почти шестьсот саркофагов, даже работая по шестнадцать часов в смену, очень непросто. Но и разбудить для работы больше людей тоже было нельзя – запас автономности рассчитывался очень скупо. На ковчег старались загрузить как можно больше полезной нагрузки, в основном сборные производственные модули, оборудование, компоненты для энергосистем, которые понадобятся колонистам в новом мире. Так что лишних пищевых брикетов просто не захватили. Миссия была на грани провала. Если бы не удалось починить стазисный контур, до Фавора, возможно, могли бы добраться только несколько истощённых глубоких стариков, которые не сумели бы ни организовать высадку, ни дать жизнь третьей смене – эмбриональному резерву, который расконсервировали и вырастили уже после основания колонии. Сейчас им от четырнадцати до шестнадцати с небольшим, в пересчёте на земной возраст. Фавор – планета молодых. В третьей смене почти шесть тысяч человек, и хотя меня с ними легко спутать, я к этой толпе не принадлежу. Мы, земляне и землянки, на Фаворе в меньшинстве.

Официально считается, что часть второй смены погибла из-за разгерметизации одиннадцатого и двенадцатого корпусов ковчега. Неофициально… Я думаю, их просто отключили, чтобы иметь возможность полноценно помочь остальным. Отцу пришлось с этим жить. Возможно, его нет с нами именно из-за того, что эти воспоминания разрушили его душу.

Итак, повторюсь, вторая смена – это я, Горевия, Эрль и другие участники миссии, которых доставили на ковчег ещё детьми и подростками. Расчёт был на то, что жизненные ресурсы молодого организма помогут справиться с негативным воздействием космического перелёта. Расчёт оправдался. В большинстве случаев…

– Не припомню, чтобы встречался с вами.

– Не мудрено. После начала торможения, я была в числе тех, кого оставили в гибернации.

– Вас наказали?

– Ха, разве что космос. Он действительно обошелся с нами жестоко. Со мной и старшей сестрой Горевией. У нас обнаружилась патология, из-за которой в полёте наша нервная система стала атрофироваться.

– Сочувствую. Я слышал, что большинство повторно гибернированных погибли.

– Это так. Но я выжила. Меня поставили на ноги. А вот у сестры процесс оказался необратим. Она прикована к постели и лишена телесных ощущений. Хорошо хоть получилось подключить её мозг напрямую к сети, так что она не слишком страдает. Днями напролёт режется в игры или смотрит что-нибудь.

– Кошмар. Не повезло.

Мама входила в группу дежурных – пробуждённых из первой смены, которые инспектировали состояние второй смены перед побудкой. Среди нашей партии у многих были такие же патологии, как у Горевии. Их подвергли пассивной эвтаназии. Не знаю, как ей удалось спасти таких задохликов, как мы с сестрой. На что пришлось пойти. Эх, жаль, что теперь у неё не спросишь…

– Да. Никто не виноват. Текущий уровень медицины не может с этим справиться. Операционный интеллект смоделировал нужную формулу лекарств, но пока не получается их синтезировать.

Эрль помрачнел, и я решила перевести тему, повернулась к нему и сгенерировала улыбку:

– А вы, значит, спасатель? Много кого спасли?

Он открыл, было, рот для ответа, но сказать ничего не успел. Его лицо исказила гримаса удивления, он схватился за штурвал и рванул его в сторону. Машину крутануло вокруг оси, она накренилась почти под девяносто градусов, и меня, несмотря на ремни безопасности, прижало к Эрлю.

– Ты чего творишь? – выдавила я, справившись с бунтующим желудком, и отстранилась от инструктора. После второго приступа паники, пережитого за столь короткий отрезок времени, мне стало совершенно ясно, что пора переходить на «ты».

Он смотрел через плечо, продолжая манипулировать джойстиком. Положение кара выровнялось.

– Благой Сеятель уберёг, – пробормотал он. – Ты везучая. Не понимаю, что с навигацией…

Ох, не люблю я таких признаний от людей, которые отвечают за мою безопасность.

– В смысле?

– В том смысле, что кто-то в нас только что чуть не врезался! А датчик предотвращения столкновений был нем, как мёртвый вегет!

– Оу. Почему?

– Без понятия! Весь воздушный парк оснащён датчиками фаворотрекинга, которые обмениваются данными через навигационный центр. Если два транспортных средства в воздухе опасно сближаются, алгоритмы нейропилотов разводят их в стороны, немного меняя маршрут. А если полёт в ручном режиме, должен орать предупреждающий сигнал. А его не было.

– Хвала Сеятелю…

– Хвала мне, что я заметил встречный кар и успел вовремя среагировать. Ты спрашивала, скольких я спас… Вот, как минимум тебя. И того остолопа, который в нас метил!

– Спасибо, Эрль!

– Это тебе подарок на день рождения.

Он помолчал минуту, лихорадочно размышляя, а затем скомандовал:

– Дело нечисто. Не хочу рисковать, прекращаем тест.

– Почему?

– Положим, у нас вышла из строя система оповещения. Но что стало с машиной, которая в нас чуть не врезалась? Думаешь, совпадение?

– Не уверена.

– Вот именно. Синхронные сбои двух нейропилотов – это что-то невероятное.

– Ну да.

– То есть ситуация, которая только что случилась, случиться не могла. Но ты сама свидетель, мы только что чуть не столкнулись. И это очень странно.

– У тебя есть идеи, почему это произошло?

– Даже не знаю. В навигационный центр попал метеорит? На Люминаре произошла мегавспышка, которая сожгла аппаратуру связи? Честно, не хочется даже думать о таком. За всё время существования колонии такой сбой происходит впервые. Разворачивайся.

Я не знала, что на это сказать, поэтому просто послушалась и стала выполнять манёвр разворота. Получилось неидеально, но сносно.

– Садиться на той же площадке?

Эрль призадумался на минуту.

– Нет. Нужно выяснить, почему барахлит навигационная система и датчик столкновений. Отключай ручное управление, у меня по умолчанию выставлен маршрут в гараж. Сделаю диагностику. Ты где живёшь, в центре?

– Нет, в Немом ущелье, это за восточной промзоной.

– Ого, далековато. Ладно, в честь дня рождения подброшу тебя. Открывай панель управления, вводи новый пункт назначения.

Мимическим жестом я вызвала контактную консоль. Как только виртуальная рука визуализировалась, я потянулась ею к панели управления аэрокаром, и через миг из неё навстречу протянулась такая же открытая ладонь. После «прикосновения» я вошла в интерфейс аэрокара, быстро отыскала на рельефной карте колонии свой адрес и выбрала его. Нейропилот, как мне показалось, почти с облегчением принял бразды правления. Толчки и крен прекратились, машина плавно и ровно устремилась на восток. Благой Сеятель, как же я пока отвратительно вожу…

– Когда пересдача? – спросила я, стараясь не выдать досаду.

– Да будет тебе зачёт. Что ж я, чудовище какое-то, в день рождения делать такую подлянку.

– Серьёзно? Здорово! Спасибо!

Мне захотелось поблагодарить Эрля Жарда, как-то менее формально, но я сдержалась. Самообладание и ещё раз самообладание. Не стоит раздавать проявления симпатии без веского повода; мужчины неадекватно их воспринимают. Впрочем, если он проявит инициативу… Сейчас об этом думать преждевременно.

– Не стоит благодарности. Ты очень неплохо справилась, для первого раза. Но сама, пожалуй, потренируйся ещё. Лучше над лагуной.

– Честное колонистское! Обещаю.

Установилась неловкая пауза. Я физически ощутила, как Эрль Жард набирается решимости, чтобы предложить встречу, но этого так и не случилось. Вместо этого он с тревогой в голосе спросил:

– А какой адрес ты вбила?

– Немое ущелье, вилла семьи Шеоров.

– Уверена?

– Да, а что?

– Разве ты не видишь? Мы летим не в ущелье, а за хребет Подкову.

– Ой, правда. Но я точно ввела этот адрес…

Со вздохом Эрль активировал свою контактную консоль, попытался подключиться к панели управления и чертыхнулся.

– Какого… – начал он, но не успел договорить, потому что машина стала терять высоту.

Я закатила глаза. Нет, ну хватит уже этих дешёвых фокусов. Этим моего расположения не добиться. Достаточно быть приличным и хоть немного приятным человеком, не обязательно каждый раз устраивать спектакль, чтобы пощекотать мои нервы.

Однако он и не думал прекращать.

– Лаконда, веди вручную! Нейропилот сошёл с ума!

Ой, да ладно.

Не добившись моей реакции, Эрль Жард потянулся рукой к джойстику, но нас резко стало закручивать влево, и его отбросило на дверь кабины.

– Это не шутка! – прокричал он, борясь с центробежной силой.

Его лицо исказил такой неподдельный страх, что я решила ему подыграть, быстро активировала контактную консоль и как вилкой вонзилась её образом в панель управления.

Ничего не произошло. В домике пусто. Нейропилот куда-то отлучился по делам. Дело рук Эрля? Но как он это устроил?

Аэрокар стремительно вращался; ещё миг и сорвётся в штопор. Чёрт с тобой, Эрль Жард. У тебя нет шансов, и никогда больше не будет, клянусь.

Я потянула джойстик на себя, стараясь выполнить манёвр максимально плавно. Штурвалом стала выправлять положение по горизонтальной оси, стараясь остановить бесконтрольное вращение. Слишком резко! Мы вышли из пике, но теперь нос тачки подбросило вверх. От страха я не отпускала рукоять, и траектория кара стала стремительно замыкаться в бублик.

– Хватит изображать Нестерова! – просипел Эрль. – Ты из этой мёртвой петли не вырулишь! Уходи в горизонталь.

Я послушалась и снова постаралась штурвалом вернуть машине стабильный курс. Удалось лишь отчасти: вместо кувырка «бубликом» мы сделали петлю под углом сорок пять градусов к земле, и продолжали набирать высоту.

– Выравнивай! Держи одинаковую высоту! – донеслось до меня вместе с волной неприятного кислого запаха. Бросив беглый взгляд на Эрля, я увидела, что его стошнило прямо на куртку. Мне почему-то стало смешно, и я не смогла сдержаться. Так-то, шутник, сам пострадал от своей глупой инсценировки.

– Осторожно, зацепишь!

И верно: теперь мы неслись параллельно уровню океана, но на нас стремительно надвигался один из пиков хребта Подковы. К счастью, я почти успокоилась и уверенно вернулась к набору высоты. Мне не хотелось снова выполнять фигуры высшего пилотажа, поэтому я старалась не задирать нос слишком резко. Казалось, расстояния для плавного подъёма должно хватить, но скорость оказалась слишком высокой, и я поняла, что набрать нужную высоту не успеваю.

Сейчас мы врежемся в зелёный океан крон, как небесный ледокол.

Едва не выломав крепление, я выжала из джойстика всё возможное, но этого оказалось мало. Хруст, скрежет, стон металла – верхушки деревьев пропороли днище и размочалили силовые установки и винты. От удара нас швырнуло куда-то вверх и в сторону.

– Катапультируйся! – рявкнул Эрль и треснул ногой по педали, спрятанной под креслом. Верх кабины молниеносно раскрылся, сиденье с Эрлем Жардом отстрелило и унесло.

Я успела понять, что аэрокар, вращающийся вокруг своей оси, падает, и что шутка, если это была она, зашла слишком далеко. Совершенно не было похоже, что мой горе-инструктор контролирует ситуацию.

Мне ничего не оставалось, как повторять за ним. Я топнула ногой, но ничего не произошло. Видимо не попала на педаль, или нажала не слишком сильно и пломба не сломалась.

– Давай же! – вскрикнула я, словно во сне наблюдая, как машина проваливается между вековых стволов.

Из живота как будто разом откачали весь воздух. Я судорожно вдохнула, схватилась за край сиденья и поняла, что катапультирование произошло. Парашютный лифт выбросило из гибнущей машины. В спинке сидения был спрятан механизм, раскрывающий штангу с крошечным, с голову, движком и похожим на гигантскую ромашку несущим винтом. Периодически вздрагивая, устройство спускалось вдоль южного склона хребта Подковы. Запас хода у лифта небольшой, только чтобы плавно доставить эвакуированного пассажира вниз. С чем лифт успешно и справился.

Сиденье мягко шлёпнулось на поляну. Сонные кусты шарахнулись в разные стороны, чтобы их не задело, травы недовольно зашелестели. Взволнованные деревья стали ритмично покачиваться. По стволу того зелёного великана, которому парашютный лифт снёс клочок кроны, побежали вялые судороги.

– Простите… – услышала я свой шёпот. – Я не нарочно.

Не знаю, были ли приняты во внимание мои извинения. Нервные жалобы леса постепенно стихли, и воцарилась обычная для здешних джунглей тишина.

Никогда раньше я не забиралась в эту сторону так далеко. Мы с дедом летали в производственный сектор и в аграрную зону, уносились вдоль берега далеко на запад, где наросты псевдокоралловых рифов ветвятся, поднимаясь из подводных впадин, и тугими косами ведут в Дымную котловину. С подругами мы отдыхали на Беззаботных островах, ближайшему к центральному поселению архипелагу, с белоснежными песками пляжей и дружелюбными тенистыми рощами папоротникообразных побегов. Однажды дед со своими старыми корабельными дружками, как он называет партнёров по своему нелегальному хобби, даже взял меня с собой и мы бродили с ними по неспокойным полям живой лавы, которая постоянно изливается из благоухающего, словно сандал, траппового разлома за самыми отдалёнными восточными рудниками. Верхний слой разлива быстро остывает, но остается мягким и упругим, «словно ты ступаешь по болотным кочкам», как выразился дед. Можно спиной лечь в эту согревающую пористую массу, принимающую форму тела, и безмятежно расслабиться, наблюдая за игрой разноцветных паров, вьющихся из сердцевины разлома. А можно бродить по остывшим пластам и собирать диковинные самоцветы, рождённые в подземном природном тигле.

Во всех местах, которые я перечислила, безопасно. Но не за хребтом. Нет, деревья могут побурчать, поволноваться, но они безобидны – ведь это всего лишь растения. Здесь нет ни хищников, ни других животных, глупо бояться разбойников или непогоды, которая может причинить маломальские неприятности. Нет, фавориты не суются без нужды за хребет совсем по иной причине. Потому что в долине прямо за ним находится то, что причиняет нам боль и горечь.

Там лежит ковчег, рухнувший с орбиты почти сразу после окончания высадки. Последний технологический рывок человечества, без которого мы никогда не достигли бы Фавора. Последняя надежда Земли, которая теперь отравляет нашу новую родину своими останками.

– Эрль! – прокричала я, сложив ладони у рта. Потом повернулась в другую сторону и крикнула ещё громче.

Никто не откликнулся. Кто знает, сколько метров, а может и километров между той точкой, где он катапультировался, и той, где оказалась я. А может, он неудачно приземлился и ему нужна помощь?

На ходу сочиняя речь, которую я толкну деду, объясняя, во что вляпалась, я подмигнула, запрашивая выход в сеть. Но внутренний экран был мёртв. Я отбила запрос и попыталась подключиться снова, но на панели визуализации, открывавшейся перед моим внутренним взором, были только разводы цифровых помех, напоминающих стекающие по стеклу капли разноцветного конденсата.

Кажется, я вне зоны покрытия сети. Вызвать никого не получится. Я здесь одна. И чтобы не получить опасную дозу, мне нужно торопиться в обратный путь, через хребет, в лагуну-амфитеатр, на берегу которой расположено центральное поселение. Нужно развернуться и подниматься вверх по склону, пока не вернусь в зону доступа ближайшего аэростата связи. Когда сеть оживёт, вызову деда… Нет, лучше спасателей. Деда лучше зря не дёргать.

Пора.

Я бросила прощальный взгляд через плечо: раз уж меня занесло в такую даль, напоследок хоть увижу своими глазами останки ковчега. Я знала, что там. Пассажирские корпуса, лежащие на склоне хребта, как перекрученная вязанка сарделек. Стопка нагромождённых друг на друга циклопических «блинов», как будто кто-то небрежно сбросил там отягощение с колоссальной штанги. Блины – это грузовые корпуса, которые пострадали больше, чем отсеки перевозившие колонистов. В них ещё на орбите случился пожар, который не смогли погасить автоматические системы пожаротушения.

Что его вызвало? Официально – техническая случайность. По распространённой теории заговора – сознательная диверсия. Какая теперь разница…

Если бросить взгляд ещё дальше, то где-то на пределе видимости, во многих часах пути от места последнего упокоения ковчега, можно разглядеть его остывшее сердце. Едва различимые в зелёной дымке, лежат на дне долины космический буксир, силовая установка и покорёженный, похожий на многокамерные соты, порожний резервуар с остатками рабочего тела.

Я много раз изучала снимки ковчега, сделанные с воздуха, и ожидала увидеть знакомые очертания в ржаво-коричневых и грязно-серых тонах. Однако взгляду открылась только холмистая, полностью заросшая возвышенность, напоминающая очертания размытого приливом песочного замка. Лес стыдливо спрятал следы катастрофы живой ширмой.

Краем глаза я уловила поблизости какое-то движение и обернулась, в надежде, что это Эрль Жард. Увы, это было нечто невесомое, зелёное, неза