Теперь была его очередь. Запекшаяся кровь превратила свитер в жесткую корку, приклеив его к спине. Олег стиснул зубы и рывком содрал ткань вместе с футболкой, глухо взвыв от боли. В потемневшем зеркале в прихожей отразилась его спина – длинный, багровый желоб, оставленный пулей, которая чиркнула по коже. Рваные края, сочащаяся сукровица. Он знал: самостоятельно обработать и перевязать такую рану невозможно. Это не царапина, которую можно залить йодом.

В памяти всплыл издевательский образ из боевика: герой, нашпигованный свинцом, мужественно стоит под струями душа. Олег мысленно сплюнул. В реальности это означало бы болевой шок и риск занести в открытую рану любую дрянь из водопровода. Его рана – всего лишь помеха. Ее раны – смертный приговор. Приоритеты были расставлены. Он ограничился тем, что вошел в ванную и сунул руки под кран. Теплая вода смывала чужую кровь, окрашиваясь в бурый цвет и закручиваясь в маленький красный водоворот у сточного отверстия. Он смотрел на это, ничего не чувствуя. Просто вода. Просто кровь. Через пять минут он вышел. Девушка спала. Не тревожный обморок, а именно спала – ее дыхание было ровным, а поза под пледом казалась расслабленной. Эффект от ампул был почти пугающим.

Его взгляд упал на раскрытую на полу аптечку. Голова раскалывалась. Он нагнулся, перебирая жалкие остатки. И наткнулся на упаковку цитрамона. Обычный, дешевый цитрамон. Насмешка судьбы.

«Цитрамон от пули? – усмехнулся он про себя. – Почему бы и нет».

Он вытряхнул две таблетки в ладонь и, захватив аптечку, направился на кухню. Бросил ее на стол, налил полную кружку воды прямо из-под крана. Запрокинул голову, отправил таблетки в горло и запил их тепловатой, неприятно пахнущей хлоркой городской водой. Хоть что-то.

Его взгляд зацепился за ту самую пластмассовую тубу из-под аспирина, сиротливо лежавшую у стола. Машинально он поднял ее, открыл и вытряхнул на ладонь единственную оставшуюся таблетку. Она была точной копией шипучего аспирина, вот только цвет… Ртутно-серебряный, он словно переливался собственным внутренним светом. Олег поднес ее к лицу. Запаха не было. Он коснулся ее кончиком языка. Пустой, холодный вкус металла. Аккуратно завернув странный трофей в салфетку, он сунул его в карман джинсов.

«Если выживет – можно будет испытать», – мелькнула в голове холодная, циничная мысль, от которой он криво усмехнулся. – «Кажется, впереди много интересного».

Беглый осмотр аптечки подтвердил его догадку: оранжевого футляра с ампулами не было. Те три дозы были единственными. И последними.

День за окном еще не погас, но на Олега обрушилась свинцовая усталость. Он набрёл на небольшую, на удивление уютную спальню в конце коридора. Не раздеваясь, он просто рухнул на кровать лицом вниз. Нагрузка на мозг и тело в это «чудесное» утро была такой запредельной, что он не успел даже подумать. Сознание просто отключилось, провалившись в вязкую, беспокойную черноту без сновидений.

Олега выдернуло из небытия, когда за окнами стояла густая, непроницаемая ночь. Он поднес к лицу светящийся циферблат «Ориента» – половина третьего. Он медленно сел. Голова ощущалась чугунным ядром, но той раскалывающей боли больше не было. Цитрамон, как ни странно, сработал. Щелкнув настенным светильником в комнате, где осталась девушка, он на негнущихся ногах подошел к дивану. Она лежала в той же позе, подложив руки под голову. Воздух в комнате казался густым. Его сковал внезапный, ледяной страх, что он спал, пока она умирала. Он протянул руку и коснулся ее шеи.

Кожа горела. И под его пальцами, сильный и ровный, бился ее пульс.

– Фух… Живая, – выдохнул Олег, и этот звук был громче, чем он ожидал. Он почувствовал, как по спине скатилась капля холодного пота. Рана свербила болью.

Он прошел на кухню. Пустой холодильник, источавший лишь холод и запах пластика. На полках – одинокий пакет гречки и банка кофе. Это было не жилище, а перевалочный пункт. Поставив чайник на плиту, Олег тяжело опустился на табуретку, обхватив голову руками.

И что дальше?

Оставить ее тут и, забыв все происшедшее, вернуться домой? Это можно сделать, но забудут ли его те люди, которые выпустили по нему ящик пуль, не моргнув глазом? Удостоверение, телефон отсутствовали. Видимо, они вытащили их вместе с цепочкой Незваного. Если его захотят убить, то вычислят в два счета.

Пойти в милицию? В ФСБ? Он усмехнулся. Он сам был милиционером, и именно поэтому знал, как это будет выглядеть. Что он скажет? «Я незаконно проник в опечатанную квартиру, где меня избили двое громил. Потом меня спасла девушка-супергерой, которая ловит пули, как мячики. Ах да, еще я вколол ей неизвестный препарат из набора доктора Франкенштейна». Бред сумасшедшего. Путевка в дурдом или в камеру.

Природная осторожность, отточенная годами, кричала: «Беги!». Но профессиональное любопытство, въевшееся под кожу, шептало другое. Ему нужны были ответы. И ответы могла дать только она. Грамарина Наталья. В том, что в соседней комнате лежит именно она, сомнений уже не оставалось. Риск? Куда уж серьезней! Они уже ищут его. Промедление – это не риск, это отсроченная гарантия пули в затылок в темном подъезде. Он вдруг понял, что уже не просто на краю пропасти. Он уже в капкане. И единственный способ выбраться – понять, как он в него угодил. Поэтому он дождется ее пробуждения. А дальше – по обстоятельствам. Роль загоняемого зверя его категорически не устраивала.

Оглушительный, пронзительный свист чайника разорвал тишину. Олег вздрогнул, его рука инстинктивно метнулась к поясу за пистолетом, которого там не было. Пустота на месте кобуры отозвалась ледяным холодком в животе. Он, весь в своих черных думах, совершенно забыл про чайник.

Кофе показалось чрезмерно пережаренным, но кофеин сделал свое дело, прогоняя остатки сонной тяжести. Сидеть и ждать было худшей пыткой. Олег встал. Раз уж он в этом болоте, то должен знать, насколько оно глубокое. Квартира была его единственным источником информации. Он начал методично, как на месте преступления. Первым делом – одежда, которую он с нее снял. Спортивные брюки, футболка. Он аккуратно прощупал все швы и карманы. Пусто. И все же в крошечном, почти незаметном внутреннем кармашке у пояса, зашитом одной ниткой, его пальцы наткнулись на нечто твердое и продолговатое. Он подцепил нитку ногтем, надорвал ткань. На ладонь выпал небольшой пластиковый брелок без единого опознавательного знака. Колпачок снялся с легким щелчком. Под ним скрывался металлический штекер. Что это? Повертел в руках и положил обратно в карман.

Дальше – комната, где она спала. Квартира была стерильно чистой, безликой. Ни фотографий, ни книг, ни сувениров. Профессионально подготовленное убежище. Он проверил под диваном, за шкафом – только пыль и пустота. В комоде, откуда он брал плед, лежало несколько комплектов безликого постельного белья в заводской упаковке.

Его внимание привлек ноутбук на журнальном столике. Массивный, с потертыми углами, но безошибочно породистый – Toshiba Satellite. Олег мысленно присвистнул. В начале двухтысячных такая машина стоила как его пять милицейских зарплат, если не больше. Целое состояние, небрежно брошенное посреди безликой конспиративной квартиры. Этот контраст между спартанской обстановкой и баснословно дорогой техникой говорил о многом. Он поднял тяжелую крышку. Загорелся экран, система запросила пароль. После первой же попытки ввода комбинации «12345», жесткий диск внутри тревожно застрекотал, и на экране появилась лаконичная надпись на английском: «Data Erased. Formatting drive C:\»

. Олег с ругательством захлопнул крышку. Тфу ты! – в сердцах плюнул он прямо на крышку дорогого портативного компьютера.

Кухня. Он уже знал, что в холодильнике пусто. Но теперь он открыл морозильную камеру. За окаменевшим пакетом с пельменями лежал герметично запаянный пакет. Внутри – аккуратная пачка стодолларовых купюр. Не огромная сумма, но достаточная, чтобы исчезнуть на пару, тройку месяцев.

Последним пунктом была ванная. Он уже был там, но теперь осматривал ее с другой целью. За плоским зеркалом – стандартный тайник. Он подцепил край зеркала. Оно отошло, открывая неглубокую нишу в стене. Сначала показалось, что там пусто. Но проведя пальцами по задней стенке, он нащупал приклеенный скотчем тонкий пластиковый конверт. Внутри было не то, что он ожидал. Не паспорт. Служебное удостоверение, «корочка», на имя Грамариной Натальи. Фотография не оставляла сомнений. Должность: «Научный сотрудник, НИИ Прикладной Биомеханики».

И под этим удостоверением, как зловещее послесловие, лежала одна-единственная, последняя ампула. Синяя. Точно такая же, как из оранжевого футляра. Полная. Олег воровато озираясь по сторонам взял маленькую запаянную колбочку и спрятал в карман. Все остальное положил на место и закрыл тайник.

Ни этим утром, ни на следующий день она не очнулась. Ее дыхание оставалось ровным, почти механическим, а на губах застыла странная, безмятежная полуулыбка, которая в этом мертвом доме выглядела жутко. Она не спала – она находилась где-то там, за гранью, куда его не пускали. Голод перестал быть просто ощущением. Он стал физической болью, тупым, ноющим спазмом в пустом желудке. Выйти из квартиры было равносильно самоубийству – без денег и с маячащей за спиной тенью тех, кто не промахивается. По телевизору – оглушительная тишина. Ни единого упоминания о стрельбе в центре города, словно ничего и не было. Словно его, Олега, и всю эту историю просто стерли ластиком. Он старался обмануть организм, проваливаясь в тяжелый, вязкий сон без сновидений. Следующие четверо суток превратились в калейдоскоп рваных, повторяющихся кадров. Время перестало быть единым целым, оно рассыпалось на острые, несвязанные осколки. Вот он, как лунатик, ходит по кухне, снова и снова открывая пустые дверцы шкафов. Вот сидит на полу у дивана, наблюдая за неподвижным телом. Вот лежит в немыслимой позе перед телевизором, впитывая бессмысленное мерцание экрана, пока оно не въедается под веки. На пятое утро он вынырнул из липкого, тяжелого забытья около девяти. Голова раскалывалась, будто в затылок вбили гвоздь. Он прошаркал в туалет и, упершись лбом в холодный кафель, долго стоял над унитазом, борясь с тошнотой. Водой он пытался обмануть бунт в собственном теле. Острые спазмы первых дней сменились тупой, всепоглощающей апатией. Он прошел на кухню, совершил привычный ритуал с чайником, а затем заперся в ванной. Вторая, нетронутая зубная щетка в упаковке казалась артефактом из другой жизни. Бриться было нечем. Ненавистная щетина, колючая и чужая, покрывала подбородок и щеки, напоминая, что он больше не принадлежит себе. Ополоснув лицо ледяной водой, он, по пояс раздетый, по привычке направился в комнату – проверить ее.

Она лежала на животе, разметавшись во сне. Одеяло сбилось и валялось на полу. С отеческой заботливостью, которая его самого удивила, Олег покачал головой, поднял его и уже собирался укрыть ее. Его пальцы, уже опуская одеяло, мимоходом скользнули по ее коже.

Она была ледяной!

Он уже ничему не удивлялся. Дышит, значит живая. Олег пожал плечами и пошел на призыв чайника, который разрывал воздух пронзительным свистом.

– Лю-бо, братцы, лю-бо… – бормотал он себе под нос, пытаясь собрать в кучу слова старой казачьей песни, которую, как говорили, любил еще Батька Махно. Голод и усталость путали мысли, и текст рассыпался. – Любо, братцы, жи-ить… С нашим атама…

Он осекся на полуслове. Это было не просто ощущение. Это был внезапный холодок, поползший по спине. Ледяное дыхание затылком. Воздух в квартире сгустился, стал тяжелым. Он замер, а потом медленно обернулся, все еще сжимая в руке бурлящий, плюющийся паром чайник. На пороге кухни стояла она. Волосы, спутанные касались плеч, обрамляя бледное лицо. Закутанная в одеяло, как в кокон, из которого только что выбралась, она казалась хрупкой и нереальной. Но это была не полумертвая девушка, которую он пять дней назад притащил сюда, истекающую кровью. Это было невозможно. С такими ранениями она не должна была стоять на ногах. Она не должна была жить.

Но она жила. И ясные, живые изумруды ее глаз смотрели на него – не сонно, не затуманено, а с пугающей, осмысленной ясностью. Весь его самоконтроль, вся его милицейская выдержка испарились в один миг. Он, смотревший в лицо смерти, выстоявший под пулями, превратился в мальчишку.

– Ч-ч-чаю? – выдавил он из себя, заикаясь. Дыхание перехватило. В нелепом, идиотском жесте он протянул в ее сторону раскаленный чайник.

– Кофе, – ее голос прозвучал, как шелест сухих листьев, но это был приказ. Дверь захлопнулась. Через мгновение из-за нее донесся ровный шум воды.

Олег медленно, словно во сне, опустился на табурет. «О-бал-деть…» – выдохнул он в пустоту. «Кофе». Простое слово, которое только что перевернуло все законы природы. Он поставил чайник на конфорку, и его руки слегка дрожали.

Он достал две странные, но приятные на вид чашки: бежевые снаружи, но с внезапной, иссиня-черной глубиной внутри. Замер с ложкой растворимого кофе над ее чашкой. «Можно ли ей? Не вредно после такого?» Секундное колебание – и он опрокинул гранулы внутрь. Потом, решив, что слабый кофе – это издевательство, добавил еще полторы. Себе насыпал столько же, мысленно готовясь к бунту в изголодавшемся желудке. Прошло минут сорок. Целая вечность, наполненная лишь монотонным шумом душа и стуком его собственного сердца. Вода в чайнике давно остыла. Олег машинально вылил ее, набрал свежей и снова поставил на огонь. Пламя начало облизывать дно, когда дверь ванной наконец распахнулась. Из облака пара в комнату беззвучно проплыло нечто, закутанное в клетчатое одеяло.

Он разлил кипяток. В чашках закружились темные вихри. Через минуту она вернулась – переодевшись в белый махровый халат, какой бывает в гостиницах, – и села напротив. Халат был ей велик и делал ее еще более хрупкой и потерянной. Мокрые волосы огненными прядями-сосульками прилипли к щекам и шее.

Он молча пододвинул ей чашку.

И тогда из безразмерного, почти монашеского рукава выскользнула тонкая кисть. Изящные пальцы с безупречным, нездешним французским маникюром обхватили горячий фарфор. Этот маникюр на фоне всего пережитого, на фоне смерти и воскрешения, выглядел самой невероятной, самой абсурдной деталью.

«Как он уцелел?» – пронеслось в голове у Олега, когда он смотрел на ее безупречные ногти. Этот маникюр на фоне их кровавого приключения на пыльной крыше казался деталью из другого, невозможного мира. И только тут он, словно ошпаренный, осознал, что сидит перед ней по пояс голый, с трехдневной щетиной и следами усталости на лице. Ему стало невыносимо неловко.

– Я, это… – он неопределенно ткнул пальцем в сторону комнаты, – сейчас.

Вскочив, он прошлепал босыми ногами по холодному линолеуму. В комнате схватил с тумбочки свою выстиранную футболку с классическим «приветом из девяностых» – воющим на луну волком. Натягивая ее, он поморщился: тупой, ноющий гвоздь в спине напомнил о ранении. Вернувшись на кухню, он снова сел за стол, чувствуя себя чуть более защищенным.

– Как самочувствие? – его голос прозвучал на удивление ровно.

– Очень хорошо, – ответила она, спокойно отхлебывая черный напиток. Это «очень хорошо» было сказано так, будто она вернулась с утренней пробежки, а не с того света.

– Вы, я так понимаю, Грамарина Наталья?

Она оторвала взгляд от чашки, и в ее глазах на мгновение что-то блеснуло.

– Допустим.

– Что ж. Олег Чурсинов. – Он поднял свою чашку в шутливом, неуклюжем салюте. – Будем знакомы.

– Да, знакомство вышло… запоминающимся, – произнесла она без тени улыбки и плотнее запахнула халат.

Он неверно истолковал этот жест.

– На вас оставалась одежда, – поспешно заверил он. – И я просто пытался помочь.

– Я не о том, – ее голос был обволакивающим, но с ледяной сердцевиной. – А за помощь ты получишь достойную награду.

«Награду?» Откуда эта глупая бравада? Голодный бред?

– Я согласен на один поцелуй королевы, – игриво улыбнулся он, сам удивляясь своей наглости.

Ее губы едва заметно дрогнули в подобии улыбки.

– Поцелуи подождут. Лучше расскажи, что ты делал в той квартире.

– Я пришел поговорить с твоим братом. С Незваным, – Олег легко перешел на «ты», отбросив формальности. – Впрочем, теперь это уже неважно.

– Почему же? – она вскинула бровь, изображая почти театральное удивление.

– Потому что в той квартире мне пересчитали все кости, – жестко ответил он. – И забрали не только мои вещи, но и цепочку твоего брата. С созвездием. Один из тех верзил сказал, что его убила некая Эрика.

Наталья отставила чашку. В ее глазах впервые промелькнул живой, хищный интерес.

– Ты, я погляжу, силен в астрономии.

– Мне подсказали.

– Что еще они говорили?

– Ничего. Просто били и стреляли, – отрезал Олег. – Теперь твоя очередь. Что это, черт возьми, было?

Она молча поднялась и вышла. Он остался один на один с гудящей тишиной и запахом дешевого кофе. Он не знал, чего ждать: что она вернется с пистолетом или просто исчезнет через черный ход, оставив его в этой квартире-ловушке.

Через пару минут на стол перед ним с глухим, тяжелым стуком легли четыре плотные пачки американских долларов. Зеленая стена денег, выросшая из ниоткуда. Но точно не из морозилки.

– Здесь двести тысяч. «Ровер», на котором мы приехали, – твой. Думаю, этого достаточно. Ты проводишь меня до одного места, а потом исчезнешь.

Олег ошарашенно смотрел то на деньги, то на нее. Сумма была настолько абсурдной, что казалась фальшивой.

– Исчезну? Куда?

– Куда хочешь. Другой город, другая страна. Неважно.

Что-то внутри него взбунтовалось. Презрение, гордость, злость.

– А если мне нравится моя страна? – он медленно поднялся, нависая над ней. Она была на голову ниже, но не отступила ни на шаг.

– Тогда, скорее всего, ты умрешь, – бросила она через плечо и направилась по коридору в сторону прихожей.

– Ну спасибо за прямоту! – ее хладнокровие бесило. Он шагнул следом. – Кто они были?

Она остановилась у шкафа-купе. Одним движением распахнула дверцы и, не глядя на него, сбросила с плеч махровый халат.

Олег инстинктивно отвел глаза.

– Черт возьми… – он тяжело оперся рукой о косяк, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – И это всё? Просто выбросить свою жизнь? Почему они хотели убить тебя? Почему ты до сих пор жива? Что это за… – он сделал беспомощное волнистое движение рукой, пытаясь описать невозможное, – …за магия, которая ставит на ноги после таких ран?! Почему ты даже не спрашиваешь, кто я такой?