Он не сомневался, что все будет сделано. Такие, как она, были становым хребтом всей этой конторы.

Оказавшись в своем кабинете, он первым делом собрал с пола бумаги и бросил неровной стопкой на стол – подобие порядка в этом узаконенном хаосе. Затем сел, снял трубку тяжелого телефонного аппарата и настучал номер.

– Морг, – ответил на том конце провода абсолютно безжизненный женский голос, в котором умерло все, включая интонации.

Олег на секунду замер, решая, шутка это или последняя стадия профессионального выгорания. Решил подыграть.

– Шутку понял! – бодро отозвался он. – Чурсинов, оперуполномоченный. А можно Вику к телефону?

В трубке наступила ледяная пауза.

– Не Вику, – отчеканил тот же голос, но теперь с ноткой стального укора, – а Викторию Валентиновну. Одну минуту, сейчас позову.

Олег усмехнулся в трубку. «Викторию Валентиновну». Конечно. Для всех остальных она была именно такой – неприступной глыбой, авторитетом в последней инстанции. Ее подпись под заключением была весомей приговора судьи, а ее слово – законом. В ее царстве формалина и нержавеющей стали, которое остальные брезгливо называли моргом, она была полноправной королевой. А мертвые – ее послушными подданными, которые рано или поздно рассказывали ей все свои секреты.

Годы работы в этом месте выковали из нее существо, которому чужды сантименты. Железная леди, чей черный, как патологоанатомический юмор, был понятен лишь единицам, и Олег был одним из них.

Их отношения уже давно вышли за рамки служебных. Это не было дружбой в привычном ее понимании и, упаси боже, не было романом. Хотя их связь однажды попыталась пойти по самому банальному, самому предсказуемому пути.

Это случилось после какого-то ведомственного праздника, в тумане казенного спирта и общей усталости. Тот самый секс, который Олег позже мог охарактеризовать лишь цитатой классика – «бессмысленный и беспощадный». Он, согретый коньяком и ложной смелостью, попытался растопить этот лед, пробиться сквозь броню ее цинизма. А в итоге сам едва не замерз насмерть.

Тогда он с холодным ужасом и странным, извращенным восхищением понял, что перед ним не совсем женщина. Перед ним был совершенный, безупречно отлаженный механизм из красивой полированной стали. Она не отталкивала, не сопротивлялась. Она просто впитывала его тепло, его пьяный порыв, его мужскую энергию, ничего не отдавая взамен и оставляя внутри звенящую пустоту.

И он отступил. Сам. Просто для того, чтобы не истлеть, не растратить себя без остатка в этом холоде. Поэтому теперь, иногда ловя себя на мимолетном взгляде, он чувствовал сложную, почти болезненную тоску – сожаление не о том, что у них не вышло, а о том, каким завораживающим и абсолютно недостижимым для него был этот человек.

Именно после той ночи, когда невидимые границы были обозначены так жестко и окончательно, их отношения и переросли в нечто большее, в нечто настоящее. Убрав из уравнения все плотское и лишнее, они оставили только чистый разум и безусловное профессиональное доверие. И эта связь оказалась прочнее стали.

Это было нечто большее – боевое товарищество. Он охотился на живых, она – заставляла говорить мертвых, и вместе они замыкали цепь. Он знал: его «Вика», брошенное в трубку, – это пароль, пропуск за кулисы бюрократии, сигнал о том, что дело не терпит отлагательств и глупой бумажной волокиты. Она была его самым надежным тылом, человеком, готовым согнуть, но не сломать правила ради результата.

Она была его компасом в этом безмолвном мире. И сейчас стрелка этого компаса была нужна ему как никогда.

Минут через пять в трубке щелкнуло, и раздался голос, который он ждал. Спокойный, чуть усталый, но знакомый до последней нотки.

– Слушаю?

– Виктория Валентиновна, – нарочито официально произнес я в трубку. – Беспокоит оперуполномоченный Чурсинов. Олег. Может, припомните такого.

В голосе мгновенно сменились регистры – спокойная отстраненность уступила место живой тревоге.

– Ты что, Олег? Заболел?

– Да меня тут на входе застращали, сказали, обращаться строго по имени-отчеству, – он не сдержал смешка. – Как жизнь, как здоровье?

– Да вот, скоро в декрет, а всё потрошить приходится, – в ее голосе проскользнула привычная ирония.

– Представляю, какие акварельки будет рисовать твой малыш, когда родится, – пошутил он в ответ.

– Да уж, – донесся из трубки тихий смех. – Ты как?

– Все по-старому. Вик, я по делу. Помнишь, три дня назад привозили труп с раной в сердце?

Пауза.

– А-а! Того милиционера… с колом?

– Да-да, он самый! – подтвердил Чурсинов, чувствуя, как азарт снова разгорается в крови.

– Я его не вскрывала.

Два этих слова прозвучали как выстрел. Кровь отхлынула от моего лица.

– Как не вскрывала?! Времени-то сколько прошло?! – он вскочил со стула, едва не вырвав провод из стены.

– Вот так. Его родные забрали.

– Подожди, какие к черту родные? Он же сирота! Забрали без вскрытия? – Мозг отказывался принимать информацию. Это было невозможно.

– Ну, мне это неведомо, – ее голос снова стал холодным и профессиональным. – Принесли бумагу и забрали. Документы в идеальном порядке. Разрешение подлинное, заверено всеми мыслимыми и немыслимыми печатями. К тому же, согласись, причина смерти и так налицо.

– Данные… данные этого родственника есть?

– Ты имеешь в виду – её.

Пауза была короткой, но для меня она растянулась на вечность.

– Кого – «её»? – переспросил он, ничего не понимая.

– За ним сестра приезжала. Знаешь, даже похожа на него. Только говор странный, тягучий. Словно иностранка.

– Как выглядит? – спросил он, сам не зная, зачем мне это.

– Рыжая почти медная, – начала она описывать с чисто женским вниманием к деталям. – Глаза – зеленющие, просто ведьминские, смотришь и не по себе. Худенькая, точеная. И улыбка… знаешь, полный рот идеально белых зубов. Мне, со всеми моими пломбами, даже завидно стало. В общем, тебе бы точно понравилась, симпатичная девочка.

– Продиктуй данные, – он схватил со стола карандаш, уже зная, что услышу нечто важное.

– Пожалуйста. Одну минуту.

Олег нервно барабанил пальцами по черному, видавшему, наверное, еще Феликса Эдмундовича, телефону. Наконец с той стороны заговорили:

– Записывай. Грамарина Наталья Эрастовна.

– Хм, – вырвалось у него. И это «хм» было тяжелым, как могильная плита. Фамилия… что-то до боли знакомое, погребенное под слоями старых дел о похищении сена и бытовыми убийствами, зацепилось за край сознания и теперь медленно всплывало на поверхность.

Это «хм» было тяжелым, как могильная плита. Оно не было звуком удивления или сомнения. Это был гул, поднявшийся из самых заброшенных, заваленных хламом и пылью комнат его памяти. Словно кто-то повернул ржавый ключ в замке, который он сам считал давно и намертво заклинившим.

Грамарина.

Пять лет назад. Он, еще совсем молодой, дерзкий, уверенный, что ему по силам свернуть горы и заглянуть в глаза самой бездне. Тогда по району прокатилась серия смертей, которые для всех, кроме него, выглядели как трагические случайности. Бизнесмен, чье сердце остановилось в запертой изнутри квартире. Мелкий чиновник, неудачно поскользнувшийся у открытого окна. Криминальный авторитет, который банально «запарился» в собственной бане. Дела закрывались, не успев начаться. Никакого криминала.

Но его чутье кричало. Он, вгрызаясь в это дело и слушая пьяные откровения, нашел тонкую, гнилую нить, связывавшую всех покойников. Грязное дело о рейдерском захвате детского дома в Питере, замятое, похороненное под ворохом бумаг и взяток. Виновных не было. А потом они начали умирать.

Именно тогда, копая в полузабытых городских легендах, он и откопал эту фамилию – Грамарины. Не банда, не группировка. Нечто иное. Старинный, почти мифический род, который, по слухам, считал себя вправе вершить собственное правосудие. «Чистильщики», которые приходили туда, где бессилен или продажен закон. Их методы были хирургически точны, всегда замаскированы под фатальное стечение обстоятельств. Неоспоримые несчастные случаи.

Он помнил, как принес свои догадки начальству. Помнил презрительные усмешки. «Ты еще про вампиров нам расскажи, Чурсинов! Иди делом займись, а не романы сочиняй».

И в тот момент его папка с наработками, его бессонные ночи, его истина – всё это превратилось в пыль, в анекдот для курилки. Это был не просто отказ. Это был первый сокрушительный удар по его самолюбию, первая трещина в броне его молодой, дерзкой веры в справедливость.

И он совершил ритуал.

Той же ночью. Дешевый коньяк, выпитый на прокуренной кухне у друга, не принес забвения – он лишь вытолкнул его из душного тепла в ледяную промозглость питерской осени.

И вот он стоял, вцепившись в холодные перила моста Александра Невского, и смотрел вниз. Под ним была не просто вода. Под ним была черная, маслянистая плоть Невы, равнодушно принимающая в себя огни города, его тайны и его мусор. И он, шатаясь от алкоголя и бессильной ярости, решил добавить в эту коллекцию еще один экспонат.

Папка полетела с моста, кувыркнувшись в воздухе, как подбитая птица. Она исчезла в темной воде без всплеска, без звука, словно ее и не было. Словно река просто поглотила его правду, его провал, его унижение. Он похоронил своего призрака в холодной невской могиле. Так ему тогда казалось.

Но он ошибся. Папка утонула, а призрак остался. Призрак его самого громкого провала, дела, где чутье разбилось о гранитную стену системы. Он просто отдал реке улики против самого себя, против своей неудачи. А теперь эта утопленная папка-призрак всплыла в его памяти, и ее страницы пахли тиной и смертью.

Убитый милиционер – плевок в лицо закону. Кол в сердце – не просто орудие, а театральный жест, кровавая подпись, говорящая: «Мы здесь. Мы судим». Появление «сестры» с безупречными документами, способными обмануть даже Викторию – это была их визитная карточка. Демонстрация силы, наглости и абсолютного контроля.

Олег в одно мгновение понял всё. Это не новое дело. Это последний акт старой пьесы. Призрак из его папки-невидимки обрел плоть и кровь. И эта плоть – зеленоглазая девушка с фарфоровой улыбкой. Он не просто столкнулся с убийцей. Он столкнулся лицом к лицу с тенью, которую однажды уже пытался поймать.

И теперь эта тень пришла сама.

– Записывай адрес.

Олег торопливо заскрипел карандашом по бумаге.

– Спасибо, Вика. Ты не просто прелесть, ты – ангел-хранитель.

– Я скоро сама буду под охраной ходить, – устало усмехнулась она в трубку. – Береги себя, Чурсинов. И не вляпайся.

– Постараюсь. До встречи.

Тяжелая эбонитовая трубка с глухим стуком легла на рычаг. Тишина кабинета, нарушаемая лишь тиканьем часов, показалась оглушительной. Олег смотрел на клочок бумаги. Всего несколько строк, а в них – эпицентр надвигающейся бури.

Васильевский остров.

Ну конечно, «Васька». Остров аптекарей, алхимиков и призраков, с его дворами-колодцами и вечной промозглой тенью. Место более чем подходящее.

«Кто же ты такая, сестрица?» «И каким боком ты Грамарина?» «Та, ли ты Грамарина?» – мысленно задал он вопросы неясному образу один за другим. Чтобы заставить морг отдать тело без вскрытия, нужны не просто деньги. Нужна власть. Такого рода, что может переписывать правила на ходу, заставляя бюрократическую машину крутиться в обратную сторону.

План действий начал выстраиваться сам собой, словно карта на старом пергаменте. Завтра – в Питер. И первым делом нужно найти человека, который мог бы пролить свет на эту чертовщину. Павел Сергеевич. Олег до сих пор помнил название его пыльной монографии, прочитанной еще в юности: «Сатанизм выходит из подполья: перестройка в опасности». Бывший преподаватель, эксперт по сектам и городским легендам, который после развала Союза ударился в бизнес и торговал жвачкой «Дональд Дак» по рублю за штуку у Витебского вокзала. Ходячая энциклопедия по всей чертовщине Петербурга. Олег надеялся, что этот странный человек его еще помнит.

А потом, если хватит духу и времени, – на Васильевский. Он с трудом представлял, что скажет этой женщине. Как он посмотрит в ее зеленющие глаза и произнесет это имя, тяжелое, как фамильный склеп: Грамарина Наталья Эрастовна.

Оставалась последняя зацепка, последняя ниточка в этом проклятом деле. Группа крови. С ней пока пролет полный. Разве что… Олег криво усмехнулся. Разве что позвонить в поликлинику МВД. Убитый был милиционером, а значит, должен был проходить медкомиссию при поступлении на службу. Хоть какая-то конкретика в этом тумане мистики.

Олег бросил взгляд на часы. Стрелки, будто уставшие за неделю, лениво подползали к пяти. Время побега.

Пятница. Негласный короткий день – святая традиция, установленная неизвестным божеством и чтимая всем личным составом с почти религиозным рвением. К пяти часам вечера отделение вымирало.

Он приоткрыл дверь. Длинный коридор был уже пуст и гулок. Тишина, мертвая, казенная. Прошелся по этажу – ни души. Лишь за первой, приемной, дверью кабинета начальника горел свет и угадывалось движение. Островок жизни в вымершем здании. Олег на цыпочках проскользнул мимо этого единственного «живого» пятна, вниз по лестнице и с почти мальчишеской радостью толкнул тяжелую входную дверь.

Ступеньки крыльца, и вот он – свежий воздух. Прохладный, острый, пахнущий прелой листвой и дождем. Олег вдохнул полной грудью. Осень. Самое честное время года. Природа не притворяется, она замирает в предчувствии холодов. Точно так же замирает и человек, шагнувший из теплого душа в стылую комнату.

– А до теплого одеяла – шагов восемь, не меньше, – сказал он в пустоту и усмехнулся своим мыслям.

Домой не тянуло. Пустая квартира встретила бы его тем же молчанием, что и опустевшие коридоры. Но возвращаться в казенное чрево этого здания, пропитанного запахом дешевого табака и чужой беды, хотелось еще меньше. Пяти минут в его стенах хватало, чтобы почувствовать, как на плечи ложится свинцовая усталость всего мира.