– Я не серый. Не знаю, о чем ты вообще. А теперь бегом отсюда, похоже, в нашу сторону кто-то идет.

Бомжи проводили нас бессмысленными взглядами и уставились на приближающиеся огни фонарей. Один из них что-то слабо промычал. Так как Сетерис сильно хромала, я, несмотря на сопротивление и еще один тычок под ребра, на этот раз куда более робкий, подхватил ее на руки, и, стараясь не шуметь, ушел от развалин по темной аллее.

***

– Ты не маг. Не серый. Нет чар.

– И хорошо, что не маг, так мне намного проще живется, знаешь. Без… приключений. Теперь уже жилось, точнее. – Я взглянул на Сетерис. Сидит в кресле, поджав ноги, глядит зверьком. Ну, хоть что-то сказала за последние полчаса, а то все молчком, и на вопросы ноль внимания, и плед мой на пол швырнула, к чаю даже не притронулась. А вопросы, надо сказать, у меня были. Много.

– Ты не владеешь силой. Это точно, я смотрела, я не могла ошибка. Ты просто человек. Как ты сделал дикую вспышку? Не понимаю. Ты не можешь такое делать. Ты не селест, ты не серый, не маг мертвого, не колдун. Нет следов силы на тебе. На доме есть, много. На тебе нет. И не было. Кто ты?

– Давай так, Сетерис… баш на баш. Я расскажу, ну и ты мне объяснишь, что в парке случилось, идет?

– Нет. Если ты не маг, ты знать ничего не должен… тебя и меня убьют наверно теперь. Меня видели, тебя тоже видел глерп. Ты его еще глупый блинский дурак взял в дом. Но, вот подумать… все равно уже. Я испортила везде, хуже нет и теперь и потом. Расскажи себя.

– Расскажу. Чаю выпей, не отравишься, честно. У меня конфеты, и варенье. Могу банку сгущенки открыть. Выпей, серьезно, тебе сейчас надо.

– Шоколадные?

– Есть и шоколадные.

Сетерис немного расслабилась, но рука, которой она потянулась за чашкой, заметно дрожала.

– Два дня не ела.

– Понял.

Сообразить яичницу с томатами и несколькими полосками бекона было делом привычным. Пока она шипела и посвистывала на сковородке, я нашинковал крупный сочный помидор и достал из холодильника нарезку окорока. После короткого раздумья вытянул из полки для бутылок четвертинку водки – стекло сразу же покрылось холодной испариной. Не повредит, надо полагать, при таком-то стрессе. Причастившись немного сам, я налил небольшую «порционную» рюмку.

– Сетерис, тебе сколько лет будет?

– Зачем спрашиваешь?

– В плане употребить огненной воды. Возраст позволяет?

– Не поняла. Девятнадцать, и совсем. Так двадцать один живу.

– В смысле?..

– Шихреми эйхат кеема. Здесь зовут чужая. Ведьма меня все зовут. Стала в девятнадцать, посвятили рано, чем положено, ждать нельзя. Живу двадцать один год всего. Почти.

– Ничего себе… – я поставил поднос и внимательно уставился на бутылку. Ничего не понимаю, и чем дальше, тем хуже. В голове проскочила идиотская мысль: «без поллитры не разобраться, а тут четвертушка только». – Я, конечно, это… м-да… такое пьешь?

– Не знаю, – девушка, тем не менее, уверенно подхватила рюмку, не морщась, выпила, и, на секунду закрыв глаза, немного вздрогнула. – А, помню. Это как наш бранви, его варят из сладкого зерна на огне. Сильно не вкусный, крепкий, его не люблю совсем. Больше не надо. Спасибо.

Яичница, впрочем, исчезла с поразительной быстротой. Тарелка была начисто вытерта кусочком хлеба, и Сетерис, посыпав сахаром нарезанный помидор, с видимым удовольствием его съела, запив чаем.

– Спасибо. Хорошо. Я устала, сильно совсем. Разреши, ночь сплю здесь, завтра уйду, если повезет. Надо уходить сейчас, я не могу, слабая, болит нога, очень. Я устала. Можно спать здесь?

И, не дождавшись ответа, Сетерис просто выключилась прямо в кресле, уронив голову на грудь и выпустив из пальцев пустую кружку. Ну, что ж, сегодня «расскажи себя» явно не состоится. Осторожно подобрав с пола плед, я укутал гостью, которая так и не проснулась, и отнес ее на диван. Девушка тихонько вздохнула, и приобняв подушку, размеренно засопела.

Да, ребята. Интересные дела творятся.

Каким же ветром занесло тебя сюда, подруга? Явно не местным… Волосы спутанные, пшеничного оттенка, тонкое, светлое лицо, глаза крупные, и нечастого такого цвета – светло-серые с зеленоватым отливом. Прибалтика? Не, не похоже. Может, Скандинавия? Акцент вроде бы чуть смахивает на шведский, имя опять же – Сетерис. Но, насколько студентом помню наших шведок по обмену – крупные, крепкие такие девы были, с плечами. А здесь и телосложение тоньше будет, и рост меньше, на себе из парка тащил, и не сказать, чтоб запыхался. С другой стороны, ну что, скажите на милость, делать туристке или студентке из северных стран в нашем задрипанном городе, да еще и ночью, одной, в такой компании? Нет, на экстремальный отдых с тяжелыми квестами никак не тянет. Судя по запаху подвальной затхлости от курточки, всерьез немытым волосам и некоторой чумазости – не из гостиницы дева явно. И крепко не в себе она, похоже. Колдуны какие-то, глерпы, мать их, серые…

– Ну да, не в себе. Как же, – тихо, чтоб не разбудить гостью, вздохнул я и потянулся к водке. – Черепа стонут, стенка сама на улицу вылетела. И от людей одни лужи на полу. И Андреич мне, конечно, тоже померещился…

Это воспоминание прострелило горьким холодком. Память, скотина такая, услужливо преподнесла и кровавый таз, и черную, дымящуюся струю, и затихающий хрип человека, только что вскрывшего себе глотку. И вон, уже не чудится, а натурально лежит в прихожей пакет с чем-то круглым, что я сам притащил из парка. Катается по спине холодок от едва слышного скрипа, потрескивает пластиковый пакет, словно шевелится, а на вешалке куртка висит с аккуратной круглой дырой навылет, в которую, при желании, уже можно волейбольный мяч просунуть. Нагрудный карман даже выкрошился, вместе с теми тремя сотнями, что я так и не донес своему «поставщику».

И какое же нехорошее ощущение там, где сегодня второй раз полыхнуло болью, на этом пятнышке за височной костью, которое я никогда не видел, но слишком исправно чувствовал. Сверлит. До сих пор царапается невидимая наждачка по кости, отчего слезится глаз и чуть пульсирует в такт сердцу, словно ссадина там или гнойник какой. Не проходит, дрянь. И не было такого раньше – да, вламывала мне мигрень по-взрослому, сознание уплывало, но потом ведь ничего, проходило все без следа уже через два-три часа после приступа. А тут странно… и вот этого только еще не хватало до полного счастья. Из правой ноздри пробилась теплая капля, и в горле стало солоно после того, как я услышал отчетливый песочный хруст в виске. Подхватив бумажной салфеткой первые красные потеки, я потащился в ванную, под холодный кран.

Вода принесла некоторое облегчение, и я долго стоял неподвижно, наблюдая, как розовые ленты, завиваясь, убегают в сток раковины. Кровь шла не сильно, не струйкой, а так, отдельными, частыми каплями, но что-то уж очень долго, и, ко всему прочему, звук льющейся воды вдруг стал неприятным, а вокруг лампочки повис издевательский радужный кружок. Нет… просто быть такого не может. Ну что за черт?..

И вот она – жилка. Она, трижды проклятущая. Крошечный молоточек начал в такт сердцу отстукивать пока еще тихий, едва ощутимый, но уже зловещий ритм. В общем, вылезай, дядя, опять приехали. От досады и злости даже выступили слезы… вот только разныться мне сейчас не хватало. Второй раз за сутки. Второй. А ведь думал уже, что целый месяц без приключений впереди… и щекотной жутью от мысли, что вдруг оно сейчас чаще будет, или вообще постоянно? Вдруг?

И такая же слабая, как пульсация жилки, но подленькая и трусливая мысль о подарочном «Зауэре» в сейфе. Шикарный немецкий карабин с ореховой ложей и серебряной чеканкой, в штучном, понимаешь, исполнении. Подарок от одного очень большого дяди, которому я сделал африканского льва. Ох, тяжелая тогда была работа, из болота тащить, но не бегемота. Шкуру-то едва не загубили охотнички, в таком состоянии пришла, что хотелось просто обнять и плакать – постарался егерь-африканец. Мало того, что снял неправильно и прорезал в трех местах, так еще и подгноил, хорошо, что слегка, иначе я бы и не взялся. Собственно, все московские мастера отказались, и правильно, в общем, сделали. Я взялся, но без гарантий. И не столько даже за деньги, хотя деньги дядя платил капитальные, сколько из интереса к искусству. Лев был при жизни шикарен. Гигант с великолепной гривой, редкостный зверь, вожак прайда. Я, хоть и по профессии не особо чувствителен, пожалел хищника – шедевр природы он был, как ни крути. К жизни, конечно, его уже никак не вернешь, но и пропасть совсем, в черви и моль, такому зверю непозволительно. Адова работка тогда подвалила… конопатился я со шкурой и черепом долго, сутками, старательно подчищая, реставрируя, штопая, наращивая. Спас. Не знаю, чудом наверно, но вожак вышел как живой, с суровым оскалом, словно застыв в коротком, злом движении. Гордость моя, лучшая, пожалуй, работа за всю жизнь. Ездили на льва смотреть и знакомые братки охотника, потом депутаты какие-то, и даже, по особому приглашению, таксидермисты иностранные. До сих пор фотка стоит на полочке, как диплом. И еще подарили мне этот карабин. Лично охотник вручил и благодарил долго. Разрешение на гладкоствол было уже у меня, и сейф оружейный, но от охотничьих дел я отошел, старенькую ижевку продал и не вспоминал о ней. Так я, собственно, дяде тому и сказал, что бумажек на нарезное нет, не делал. А этому только позвонить оказалось достаточно, и все привезли почти сразу. И документы, и разрешение. Ну, и денег дали, хорошо так дали, конечно. С моими сбережениями как раз на квартиру хватило, в провинции, да, но зато свою. А тот африканский охотник намекнул, что не за одного льва такую денежку мне отвалил, и скоро еще трофеев подвезет. Объяснил так с дружеской улыбкой, что это контракт у меня теперь, и надо бы постараться, чтоб остальное получалось не хуже. Но не сложилось мне с африканскими зверями поработать. Всего через полгода сожгли охотника заживо другие, чужие дяди заодно с замком подмосковным и всеми трофеями заграничных охот. И мой лев там сгорел… жаль, конечно. Фотка осталась на память и карабин калибра 243 win по буржуйской системе, да коробок десять патронов импортных. Не выдержу ведь, если часто. Не пришлось бы кардинальную свинцовую таблетку принимать, раз ничего больше не помогает.

А пока на диван, и свет выключить, и мокрое полотенце, и тазик поближе, будь он неладен. Да, и в зубы что-нибудь такое, чтоб вцепиться и сжать покрепче. Подушка подойдет. Все, теперь точно началось.

Под тошный писк в ушах и в белесом зареве пришел первый удар. Кость словно треснула на десяток осколков и начала медленно продавливаться внутрь головы, перемалывая мозг. Не сдержавшись, я все-таки глухо зарычал. Бедные соседи… достал я вас уже, наверно. Второй удар, на этот раз медленный и неумолимый, как гидравлический пресс, начал гнуть к полу, от нарастающего вала боли помутилось и начало блуждать сознание.

И…

Все вдруг кончилось. Боль начала уходить стремительно, не задерживаясь в суставах руки и корнях зубов, и меньше, чем через пять минут исчезла, оставив после себя прохладную пустоту и ощущение легкого прикосновения пальцев на висках.

– Сетерис?

– Да, проснулась, ты лежишь. Вижу, больно, помогла. Ранен подумала, но раны не вижу. Голова болит сильно, поняла.

– Как… ты это сделала?

– Простая вещь, не сложно совсем. Это… для умирающих воинов в бою. Покалеченных волшебной раной, кому больно, и тем, кого спасти нельзя. Дед научил, грязная магия, но очень хорошая, не страдать, милосердие, но нельзя часто – большой вред. Немного подожди. Еще не все, волна боли не погашена. Утихнет скоро, терпи сейчас.

– Уже. Спасибо. Спасибо тебе… даже слов не найду.

– Не благодари. Это не лечит. Только снимает боль, и вредно очень. Вылечить не могу, я не знахарь. Тебя надо лечить. Там плохая вещь в голове у тебя. Непонятная, но плохая. Совсем.

Через несколько минут Сетерис кивнула и уверенно ушла на кухню, вернувшись с бутылкой минералки и металлической миской. Нахмурившись, о чем-то сосредоточенно подумала и аккуратно вылила воду в посудину, просто допив остатки. Затем…

Я просто не поверил глазам.

Тонкая рука девушки начала медленно порхать над миской, и было хорошо видно, как вода приподнималась прозрачными холмиками, следуя за подушечками пальцев. Сетерис что-то шептала, закрыв глаза и улыбаясь. Один из водяных бугорков вдруг подпрыгнул шариком большой прозрачной капли, и та, покачиваясь и подскакивая вслед за пассами, сделала несколько кругов по миске.

– Готово. Не лекарство, но поможет от боли. Вода годится пить для головы. Держи в холодельны… холодильник, будет долго. Если заморозить в лед, то насовсем. Пока не кончится. Кусочек льда пить, боль уходит. Только часто нельзя, там вред большой.

– Спасибо…

– Ты меня спас, я тебя нет. Но попробую. Позову серых, они бывают умные, тебе будут благодарны за меня, посоветуют. Придумаем. А пока не выздоровел, от боли такой лед бери. Одной маленькой ложки на раз хватит хорошо.

И улыбается Сетерис так, что аж светится. Как будто даже румянец пробился. И голос такой деловой немного стал, и взгляд гордый – вот, мол, как я умею.

– Получилось. Есссс! Сама сделала сразу две силы! – девушка хихикнула. – А дед говорил, я не способная на воде работать.

– Постой… что значит ессс?

– По-русски это как… ну, есссс. Круто. Класс. Ништяк это. Так наш десятник речь, когда удачно проходят делы.

– Так ты в первый раз это все делала?

– Ага. Серые придут, спросят, скажи, что справилась. Дикая, а могу не только сен… хм. Ладно. В холодильник бутылку неси, где сильный холод. Кубики сделай лед и в пакете потом лежат долго.

И аккуратно, стараясь не пролить ни единой капли, я разлил воду из миски по формам для льда и очень осторожно уложил в морозилку. Если Сетерис не ошиблась в своей «силе» и «ессе», то, ребята, жизнь у меня налаживается как никогда раньше.

Даже если эти самые непонятные серые мне не помогут, то кубиков мне хватит года на два, в том случае, если приступы все-таки не участятся. И так приятно на душе стало, что даже думать не желаю о том, что же там у меня за виском такого «нехорошего».

– Еще скажу. Нужно завтра соль, уголь, новый нож, которым не резал никто. Достань. Еще… да. Иголки из стали, хорошие, тоже новые. Бамбук, кусочек, тонкий, длинный. Зеленые нитки, можно синие… но лучше зеленые. Раковину из моря, хлеб, гвозди, булавки, чтоб маленькие. Сделай, хорошо?

– Соль есть, за остальным завтра сбегаю.

– Хорошо. Только больше вечером не ходи. И долго не ходи тоже. Мне, наверно, нельзя завтра уходить. Надо ждать серых.

– Да живи, сколько надо, Сетерис. Гнать я тебя и так не собирался, а уж теперь и подавно.

– Спасибо. Можно я дальше спать? А то совсем остаток силы пропал. Сон час, и голова кружится, и глаза в песок. Спасибо. Тут хорошее место, сильное. Завтра энори аверанх на окна поставлю, не найдут сразу моранхелеста.

И девушка, сладко зевнув, пошла к дивану, где, словно в кокон, завернулась в плед и моментально уснула. Интересный навык, надо сказать, и нервы, судя по всему, привычные. Мне вот сегодня без сна придется долго лежать, до сих пор не по себе. Не каждый день знакомый и привычный мир дает такую трещину, а от свербящего «что-то будет» в груди ощутимо постукивает сердце. Да и ходит перед глазами Андреич, бедолага, паршиво на душе, что вот накричал на него, и даже извиниться не успел. Не будет тебя хватать в этом городе, «поставщик». И, удивительное дело, совершенно никаких эмоций относительно тех уродов, что попали под «вспышку». Убил-то их, если подумать, не я. Почти уверен, что не моя работа. Думается, те самые «серые» постарались, вычислив меня вблизи девчонки и вложив в «пушку» какой-то особый, свой заряд. Точно, так наверно и случилось. Вон и Сетерис говорит, что силы во мне никакой нет, да и не было никогда.

И легкое, но горькое сожаление – эх, черт побери, как же мне будет потом тоскливо, что кусочек этого, совсем нового мира скроется из моей жизни, когда странная девушка покинет этот дом и этот город. Хоть бы эти «серые» подольше не появлялись.

***

Сетерис, видимо, решила наверстать ночную побудку и накопившуюся усталость. Она спала, когда я уходил в магазин, и продолжала это приятное занятие, когда я вернулся в одиннадцатом, наверное, часу с «заказом». У трельяжа в рядок выстроились большой бумажный пакет с углем «Шашлычок», кухонный нож в пластиковой запайке, две пачки каменной соли, узелок с иглами и нитками, а также моя старая удочка, мирно пылившаяся в «лаборатории» – найти бамбук в рыболовном магазине по нашим временам почти нереально. Так же точно не удалось купить «из моря раковину», но, хорошенько покопавшись в коробках с хламом, я все-таки добыл маленькую рапану – сувенир, что притащил мне как-то один заказчик с югов. И напоследок украсил все это великолепие двумя коробочками – булавки и обойные гвоздики. Кажется, ничего не забыл… хотя ума не приложу, что со всем этим Сетерис собирается делать.

Запах поджаривающейся грудинки и робкий свист закипающего чайника, видимо, возымели действие – гостья молнией прошмыгнула в ванную, затем, сонно потирая глаза и улыбаясь, начала перебирать покупки.

– Так, так, хорошо. Годится очень. Спасибо. Сейчас делать буду. Вот, за траты возьми, ваших денег уже совсем нет.

И Сетерис, немного покраснев и опустив глаза, положила мне в руку маленький, но массивный брусочек белого цвета.

– Серебро. Хотела работу с ним, не вышло, плохо умею металл. Возьми. Чистый хороший кусок, деньги меняешь потом.