– Вот что… – я мягко, но настойчиво вернул слиток. – Не так я много и потратил, это раз. И два – ты в гостях, а не в гостинице. Пошли, я завтрак сочинил. Отказы не принимаются.

Сетерис помялась, хотя на кухню пошла. Невысказанный вопрос был виден в робкой улыбке и вздохе, после чего девушка внимательно посмотрела на стиральную машину.

– Да само собой, конечно можно. Хоть сейчас, – я понял взгляды, и девушка энергично кивнула.

– Сейчас не могу. Я… одеть нечего. И не умею. Не пользовалась сама, у нас девушки серые местные в доме в… включали. Я не поняла, как, не помнила, не ясно, как оно делает чисто. Сделай?

– Вот оно что, – улыбку сдержать не получилось, и Сетерис вдруг вспыхнула, а взгляд стал жёстким и злым:

– Не дура я. Просто это не успела. Язык учила много, и смотрела, далеко ходила, следила врага. Ничего смеяться не надо.

– Да нет, уважаемая, это я не о том улыбаюсь, что ты, не хотел обидеть. Просто удивительно после всего, что вчера было, после той штуки, что видел, ты… ну, в общем, это не то, что должно расстраивать.

Сетерис выдохнула и постаралась улыбнуться:

– Ваш мир, он… трудный для меня. Много чудес, не понимаю их, как работают.

– В смысле – наш мир?

– Блина… – девушка закрыла глаза и вздохнула. – Тефаних морой совсем бум-бум. Болтаю много. Не слушай пожалуйста. Спасибо. Правда, не надо знать слова от меня. Лучше, если ты забудешь и что здесь вчера было.

– Блина?

– А, опять неправильно слово говорю? Эту блину наш десятник говорил, когда кофе чашку на стол локтем. Я и решила, что это при неудаче. Запомнила.

– Хм… а еще что десятник говорил?

– А. Он интересные разные много слова говорил. Я запомнила хорошо очень, но понять не могу. Сейчас… – И Сетерис, набрав в легкие воздуха, скороговоркой выдала термоядерную фразу, которую ну никак нельзя было ожидать от девушки с такой хрупкой внешностью. Видя, как я поперхнулся чаем, она обеспокоенно продолжила ее уже гораздо тише, хотя содержанию этого самого продолжения, наверно, позавидовал бы старый, просоленный морскими ветрами попугай бывалого пирата. Десятник у них явно наш человек, в отличие от. Да, ребята, жить становится еще интереснее.

– Ты мне объясни, что значат все эти слова, хорошо? А то я хочу говорить те слова, в которые вижу смысл.

– Нет, Сетерис, ты прости, но я, пожалуй, объяснять не буду. Лучше ты их не используй, ладно?

– Ругательства, это я поняла. Но когда я говорю слово зараза и дурак совсем, ты так не удивлен и не смеялся.

– Они, как бы сказать, немного разные ругательства.

– Сложно у вас тут все… не понятно много. Трудный язык ваш тут, самый трудный из всех.

– Ты знаешь еще?

– Ну… знаю, да. Но нельзя. – Сетерис вздохнула, но в глазах у нее снова начали плясать озорные чертики. – Ладно, скажу, если ты молчишь потом.

– Рот на замок.

– Ггугнурт, знаю немного. Потом итеро, средний язык для всех, на нем всегда говорю. Потом знаю шехеккан. Потом немного изначальный, он для магии надо знать. А русский здесь учила, когда… ладно, это уже не надо говорить. Я хорошо языки учу. Хоть я из диких, а учусь лучше, чем все. Больше не спрашивай, говорить нет. И так много хвалилась. Серый придет за мной, расскажет что можно.

И Сетерис печально вздохнула, кивнув каким-то своим мыслям, шепнула почти неслышно «шихрат вал фора теммил» и продолжила копаться в пакете. Настроение у нее заметно упало.

По результатам работы на моих подоконниках вскоре появились блюдца с мелко накрошенным углем, от души сдобренным солью. Сетерис деловито осмотрела их, настрого приказала не трогать и уж тем более почему-то не поливать, после чего в зале подвесила на леске морскую раковину, предварительно набитую хлебным мякишем вперемешку с обойными гвоздями и булавками. Мне довелось узнать, что сей дивный прибор называется «галлха», трогать его тоже ни к чему, и что он «работает очень хорошо сразу». В этом я, кстати, был уверен – раковина начала зеленовато светиться, а гвозди, щетиной торчавшие из «галлхи», начали время от времени ронять на ковролин крошечные холодные искорки. После такого номера у меня не возникло никаких претензий к тому, что перманентным маркером на косяке входной двери был нарисован странный орнамент из точек и мелких ветвистых символов. Девушка придирчиво осмотрела узор, поправила его несколькими штрихами и пошла на кухню.

– Теперь можно отдых. Чай.

В комнате немного потемнело, так, словно на солнце принесло тучку, но за окном было ясно. Шелестнул пакет, и долгий, протяжный скрип, ясно слышимый, царапающий, донесся из угла прихожей.

– Сетерис…

– Да?

– Глерп… я думаю, пора его вынести и это… что-то сделать.

Девушка вздрогнула.

– Говорит опять, да? Слышишь?

Я молча кивнул. Надо бы закопать, подумалось мне, в лесочке, там, где у заброшенного поля густой ивняк опушки. Похоронить, да. Что-то бесконечно мерзкое было в том, что из человека сделали вещь. И если по совести, по закону, что ли, надо бы отнести высушенную голову в полицию, там или убийство, или просто какая-то помешанная мразь могилу вскрыла, но в любом случае преступление. Только вот не в моем положении сейчас обращаться к правоохранителям. Просто нельзя, не тот случай. Но похоронить надо.

И вдруг обдало ужасом. Снова что-то громко хрустнуло в пакете, а память невероятно ярко, детально нарисовала картинку – горящая игрушка, на глазах чернеющий плюш и сквозь треск пламени – последнее ворчание старенького механизма, такое привычное, такое похожее, как мне тогда казалось, на голос настоящего живого медведя. И мне снова семь лет, и снова чувствуется комок в горле, и земля под ногтями твердыми валиками – яму копал сам, руками, обрывая корни и выковыривая камни.

– Да, слышу. Мне кажется… мне кажется, надо сжечь.

И стихло. Прекратились скрипы в прихожей, посветлело в комнате. Похоже, угадал.

Сетерис, взглянув в глаза, быстро допила чашку, сунула в карман несколько конфет.

– Идти. С тобой. Должна видеть, знать верно что глерп испорчен, сгорел. Темная вещь, плохая. Куртку дай, капюшон, и пойдем. Стирка нафиг после.

Девушка нырнула в мою спортивную куртку, почти утонув в ней, набросила капюшон. Мда… странная компания сейчас из дому выйдет. Бабки-соседки обязательно запеленгуют, пункт наблюдения у них во дворе хороший, любой разведчик обзавидуется. С другой стороны, по новой моде наши подростки давно уж ходят в таких вот балахонах на несколько размеров больше, чем нужно, так что, наверно, прокатит. Сетерис, тем временем, в той же чашке принесла воды, набрала в рот и знаком показала, чтоб я ничего не спрашивал. Так и вышли на улицу – молча.

Бабушки у подъезда что-то живо обсуждали, даже не повернувшись в нашу сторону. По обыкновению я брякнул дежурное «здрасьте», за что сразу получил в бок маленьким твердым кулачком. Одна из бабушек мазнула по мне равнодушным взглядом и, пожав плечами, спросила соседку:

– Чи прошел хто?

– Да не вродь… – ответила та, зевнула и углубилась в сканворд, – Мариш, а ты вот рыбу с пяти буков знаешь? Вторая у…

– Судак.

– Не… буква цэ последняя.

Сетерис тем временем быстро уводила меня прочь от подъезда в сторону парка, где тот плавно переходил в пригородный лес, так что разгадки я не услышал. Зайдя за кусты первой просеки, девушка отдышалась.

– Глаза отвод. Воду набрать во рту и молчать. Если лицо закрыто, не видят тебя мало времени, если не ищут. Если ищут, не поможет. Женщины старые у порога много смотрят и потом совсем много говорят, опасно это. Их братство проверяет первых. Идти дальше в лес, люди не надо чтоб ходили к огню.

– Я бы и сам справился, если честно.

– Нет. Надо мне знать, что ты сожжешь глерпа, – тихо, но твердо сказала Сетерис.

– Не доверяешь?

– Ты слышал глерпа. Ты выпустил дикую силу. В доме у тебя живет сильный бранку. Мне надо знать, кто ты. Я не могу взять поверить, что ты не оставишь глерп себе. Он должен быть разрушение.

Девушка жестко сжала губы, но глаз не подняла.

– А если я решил бы… ну, оставить?

– Не спрашивай, пожалуйста, так. Не надо. – Девушка посмотрела на меня горько, но уже холодно, с печальной уверенностью. – Ты не моранхелест, я знаю. Не мертвый… маг. Ты меня спас. Но если…

– Понял. Не переживай, Сетерис. Пойдем уже, сожжем это.

По веткам пролетел слабый ветерок, в котором послышались тихие шепоты. Мне показалось, что на секунду сгустились, и тут же растаяли тени от кустов и деревьев.

Уже глубоко, в почти нехоженом лесу я нашел упавшую и высохшую до звона молодую сосну, которую удалось поломать на чурочки при помощи тяжелого бревна. Сетерис, увидев, что я заготавливаю дрова для костра, заметно повеселела и стала бодро собирать ветки и сухие стебли крапивы. Когда был готов вполне себе приличный «колодец» на старом кострище, я взялся за пакет. И впервые увидел «глерп» при свете дня.

Это был даже не голый череп, а искусно выделанная голова человека. Мышцы и мягкие ткани, судя по всему, были частично удалены, а кожа натянута на кость и зашита. Длинные волосы, сплетенные с тонкими шелковыми шнурами в две косы, соединялись в ручку для переноски. Высохший рот растянулся в широкой усмешке, открыв крупные зубы в серых деснах, в глазницах поблескивали стеклянные, очень качественно сделанные глаза. Нос отсутствовал, и треугольная дыра была выложена лепестками золотистого металла. Кожа, покрытая тонким прозрачным лаком, оказалась кремово-белой, из-за чего я поначалу и принял ее за кость. Голова крепилась к подставке из резного темного дерева – неведомый мастер выполнил ее так, что череп словно лежал на двух маленьких ладонях, выполненных с удивительным искусством. С легким содроганием я заметил, что залакированные ногти на деревянных пальцах были настоящие, и при этом удивительно хорошо сохранившиеся. «Кто бы ни сделал эту вещь, толк в работе он знал» – мелькнула «профессиональная» мысль.

В глубине высохшей головы что-то тихо щелкнуло.

Мороз пробежал между лопаток, и я быстро установил череп на костре и сунул в пучок сухой травы зажженную спичку. Вверх потянулся синий дымок.

Глерп горел хорошо. Я даже удивился тому, как охотно занялись огнем сухие ткани. Не пришлось даже искать еще дров, так как бойкое оранжевое пламя за полчаса добела вылизало ноздреватую кость, и череп просто сложился на рдеющие угли.

– Если все правильно сделал, то теперь тебе надо сказать слова. – Сетерис серьезно и внимательно посмотрела на меня. – Скажи, что отпускаешь глерп, как его зовут. Пусть уходит совсем.

– Морхион и все, кто бы ни был тут, – тихо произнес я, глядя в догорающий костер. – Я вас отпускаю, вы свободны.

Свежий ветер зашумел в лесных кронах. Пепел из костра взвился вихрем, вверх улетели целые стаи искр.

Что-то невидимое, неслышное, но ощутимое вдруг появилось в лесу. От незримых взглядов защекотало спину, кто-то тенью прошел рядом, колыхнулся воздух. И ясно, четко, до мурашек – вот он, Андреич. Справа от меня. Присутствие моего «поставщика» длилось меньше пяти секунд, и я, конечно, ничего не увидел, но уверен – тут он был, постоял немного. Попрощался.

И все исчезло. Стих ветер, поднявший столбом легкую золу костра. Успокоились тени. В лесу начала робко высвистывать птица, а с неба упала крупная капля начинающегося дождя.

Сетерис палочкой выбрала из углей стеклянные, оплывшие от жара глаза и хорошенько растолкла их между двух камней, после чего палкой вырыла неглубокую яму, куда сгребла рассыпающиеся остатки костей и прогоревших зубов.

– Я тебе верю, – просто сказала она, когда мы возвращались домой.

По приходу Сетерис с видимым удовольствием выпила чашку остывшего чая, и, прихватив корзинку с конфетами, направилась в зал.

– Делаю экоскет, – деловито заявила она, и с хрустом отломила верхушку старого бамбукового удилища. – Растение это очень хорошее. Сухое, крепкое, чистое волокно и пустота. Лучше, чем ива или тополь.

Я кивнул, сказав, что бамбук, он того, действительно крепче тополя, и Сетерис улыбнулась:

– Крепче силой, это другое. Смотри, я сейчас делаю.

Девушка, определенно, почти перестала меня дичиться. Конечно, чувствовалось еще некоторое недоверие, но замкнутость и отстраненность, судя по всему, сгорели вместе с той сушеной головой. Тем не менее, во взгляде все-таки присутствовал невысказанный вопрос. Сетерис внимательно осмотрела незаконченные работы, долго разглядывала сову, с опаской трогала выточенные на заказ костяные серьги с пошлым «кельтским» узором. Впрочем, с заказчиком не спорят, но мне было жаль, что этакое безобразие оказалось единственной вещью, которая была дома в законченном виде. Были, были у меня вещицы, которые не стыдно показать, работа в радость, пожалуй, лишь в том случае, когда заказчик тебе доверяет. В общем, и сейчас посмотрела она на эти самые серьги, плечами пожала.

– Вещь на полке, и силы нет там. Серьги костяные чушь вообще, – вздохнула девушка, вертя в руках бамбуковый обломок.

– Как это? – удивился я.

– Пустая. Пустой узор, криво. Сила не впитана и не рождена. Испорчено. Смотри, дуга на крест ложиться не нужно, и завиток тут лишний. Портит узор. Плохо. Некрасиво, нет силы, нет интереса. Зачем делал?

– Видишь ли, Сетерис… серьги мне заказали только с этим вот рисунком и строго такого размера.

– Глупо, – девушка хмыкнула. – Кость большая сила, правильная вещь. Кто просил так, тот не знает.

– Объясни заказчице, как придет. Тебя-то она послушает, надо полагать, – я усмехнулся, вспомнив, сколько времени мне пришлось потратить, впитывая пространную лекцию о фазах луны, викканском календаре и священных знаках валлийских друидов. Учитывая, что выслушивать все это пришлось под легкий, но очень навязчивый табачно-винный выхлоп, то в следующий раз я решил сослаться на отсутствие материала. Мол, извините, но ничем не смогу помочь, Андреич заготовки испортил… эх, Андреич…

– Вот твоя сильная вещь! – Сетерис уверенно показала на сову Прасковью, – очень хорошо. Правильно сделано. Бережет дом, кому подаришь.

– Ничего себе… а как понять, где удачно вышло, а где не очень? Как ты это чувствуешь?

– Ты тоже это чувствуешь, но не понимаешь. Смотри, ты сделал птицу. Чувство нравится, жалко, беспокойство, чтоб целая была, никто не портил. Гордость. Я это вижу. Хорошо. Глазами приятно смотреть. Тогда это сильная вещь. Много может, если правильно вещь взять, правильно подарить. Это… особая сила, хороший источник. На магию влияет.

Я удивленно промолчал. Сетерис продолжала:

– К тебе пойдут люди за вещами, кто знает. Это чистое ремесло… мастерство. Сильное. Вещи в силу, кто знает. Глерп тоже знал… наверно это ты смог его сжечь, как моя мысль думаю. Смотри, я тоже буду делать сейчас вещь. Но другую совсем.

И девушка, отвлекаясь иногда на конфеты, развернула бойкую деятельность. От двадцатисантиметрового бамбукового обломка были аккуратно отрезаны щепки, сам он был слегка надколот ножом, и в расщеп Сетерис вставила большую иглу. Затем, попробовав острие и немного подведя его на бруске, она тщательно и очень осторожно, виток к витку, замотала бамбук зеленой нитью. Получилось этакое маленькое копье с длинным блестящим наконечником. Сетерис несколько раз взмахнула им в воздухе.

– Хорошо. Экоскет получился. У меня был один старый, хуже, из гвоздика. Работал, но слабый и не всегда. Эти заразы сломали в парке, когда били и вязали. Смотри, вот.

Сетерис сосредоточилась, слегка прикрыла глаза и сделала быстрый взмах экоскетом. На острие иглы мелькнуло пятнышко малинового света, а в воздухе остался синеватый тлеющий след.

– Он работать. Очень хорошо, – девушка улыбнулась, вздохнула. – Смешно. Дед и серые не чувствуют магии в экоскете. Только я могу и чувствую… она слабая. Но я могу. А они нет. Удивление у них мне нравится. Может, я тоже буду сильной немного времени. Дикая колдунья, ведьма грязная, как Серые мне сказали, проклятие. Нельзя научить. Но я… не помню слово. Когда чего хотеть и никого не слушать.

– Упрямая?

– Да, да… я упрямая очень. Проблем источник.

– Тоже десятник ваш говорил?

– Ага, точно. От Серых знак сегодня есть. Скоро будет человек от них. Я скажу как придет. Другой придет, не открывай. Оружие есть?

– Ну… как бы есть.

– Что? Какое?

Я пожал плечами и сбросил с оружейного сейфа африканское покрывало с антилопами и копьями – тоже из тех подарков осталось. «Зауэр» тускло блеснул металлом и синевато, с переливом – линзами оптики. Затвор, повинуясь движению руки, маслянисто отъехал по идеально подогнанной поверхности, и я вернул его назад.

– И две сотни патронов. Ну, подойдет?

– Это… там пули из металла, очень быстрые. Оружие хорошее, видела у наших Серых. А еще? – Сетерис прошлась глазами по внутренности сейфа. – Все?

– Ну, был лук спортивный, я его сломал недавно, в ремонте. Но толку не было бы от него. Топорик на кухне есть для мяса. Пистолет травматический… – И я подумал, что неплохо было бы его тоже на всякий случай найти. Не помню, куда сунул, но вроде был с собой, когда возвращался. Потерять не мог, по идее, хотя и на трельяже нет, и в выдвижных ящиках тоже. Поищу, ладно.

– Все, кажется.

– Лук знаю. Лук хорошо. Ты умеешь, да?

– Немного. На соревнованиях района даже салатницу выиграл как-то, и кубок из крашеной жести. Но стрелок из меня теперь фиговый, даже на область не прошел. Времени на тренировки не было в последнее время, хотя раньше занимался.

– Рука помнит, значит. Пригодится. – Вид у Сетерис был задумчивый, и я понял, что некоторые слова от нее ускользнули. Так оно и оказалось: через несколько минут девушка подошла и медленно перечислила:

– Салатницу. Района. Жести. Объясняй слова. А на оружие замок не верти. За дверью пускай лежит, быстро достать.