Парковые аллеи встретили меня необычной тишиной, совсем непохожей для начала дружного и раннего лета. Птицы помалкивали, не слышно даже шороха в кронах, темных и неопрятных от множества грачиных гнезд. Не видно и отдыхающей молодежи, что тоже очень странно – в парке два года назад поставили десяток крепких металлических лавочек, и в теплые месяцы юные отроки и отроковицы, выпущенные из душных школьных коридоров, вечерами глушили дешевое пиво. Летом же ухала басами открытая дискотека, предмет ненависти местных пенсионеров, трещали в небе свадебные фейерверки. В развалины старой графской усадьбы в теплое время года перебирались из колодцев отопления немногочисленные граждане, свободные от квартир и работы, и редкая ночь обходилась без драки или пьяной перебранки. Они же курсировали по аллейкам, периодически замирая в ожидании мелочи у компаний с пивом, что компаниям обычно не нравилось, и их громко выражаемое неудовольствие тоже не добавляло приятности старинному парку.

– Ну, вот и отлично, – тихонько буркнул я, обращаясь к отсутствующим гулякам, – спасибо, ребята, за тишину.

Словно услышав меня, в одном из окон уцелевшего флигеля усадьбы зажегся ровный, довольно яркий свет, мелькнула тень, другая, послышались тихие голоса и какой-то странный булькающий звук. Что-то нехорошее было в этом горловом бурлении, дикое. Звук постепенно стих, донесся громкий шорох и, уже значительно тише, дробный стук. Я остановился и прислушался, хотя, признаться честно, очень захотелось развернуться и уйти из парка. Горловой звук повторился, но уже в другой тональности и гораздо громче – кто-то даже вскрикнул и закашлялся, и снова шорох и негромкий удар. «Должно быть, перепил кто-то» – подумалось мне, и успокоенный этим предположением, я уже было развернулся, чтоб уйти из парка, как вдруг…

– Андреич? Здоров… ну, ты что здесь бродишь? Если за авансом, то я уже сказал…

Мой поставщик, не оглянувшись, спокойно обогнул меня и расслабленным шагом побрел к флигелю. Ночной воздух донес слабый шлейф спиртового выхлопа. Не поздоровался даже. Обиделся, видно, Андреич. Обиделся и накидался. Понятно теперь, что там за звуки. Точно кто-то сил не рассчитал в сражении с алкоголем.

«Эхх… не убыло бы с тебя, кинул бы ему пару-тройку сотен», – с укором проворчал кто-то, выдающий себя за совесть, – «все ж таки тащил он тебе эти мослы, старался, а ты на него страшным созданием и выгнал. Не дело…»

– Андреич, постой! – позвал негромко, но мужичок не обернулся, даже пошел быстрее, и вскоре скрылся за обваленной стеной пристройки.

– Вот зараза… – нащупав в кармане три сотенных, я направился вслед за «поставщиком». Глупость, конечно. Но вот будет этот голосок потом настроение портить, жлобом называть и сквалыгой. И ведь надоедливая эта ворчалка даже не совесть настоящая, а какая-то ерунда из разряда тех, что заснуть не дают и нудят потом в голове полночи. Дам я ему эти три сотни, фиг с ним. Не хочу, чтоб человек обижался. Пусть даже если и пожалею потом.

– Постой, говорю. – И я, укоряя себя за слюнтяйство, вошел во флигель, – Андреич!..

Увиденное тут же приморозило меня к месту. Не веря своим глазам, я лишь чувствовал, как наливаются тяжелой ватой мышцы ног, а по спине скатываются вниз волны холодного колючего песка.

На заваленном мусором полу лежали два человека, из тех, что обычно обитали в заброшенном доме. Света яркого подвесного фонаря более чем хватало на то, чтоб увидеть глубокие, от уха до уха, черные разрезы, и эмалированный тазик с такой же черной, с алым отливом жидкостью. Андреич тем временем спокойно встал на колени, наклонился к тазу, и, подобрав с пола нож, уверенным движением вскрыл себе горло. Послушался утробный булькающий кашель. Тяжелая дымящаяся струя плеснула на пол, затем, описав полукруг в грязи, зажурчала в таз. Не в силах двинуться с места, я, потеряв дыхание, наблюдал, как Андреич, сгорбившись, какое-то время глухо булькал и покашливал, а затем свалился на бок и после короткой агонии затих.

– На сегодня хватит, – послышался спокойный, деловитый голос из темноты соседней комнаты. – Удачно поработали. Тех, кто остался, подчистите, там пустышки. И эту тварь тоже… хотя стойте. Просто не трогайте её. Сам разберусь.

– Слушаюсь, – ответил чей-то хриплый голос. – Убить всех быстро. Мы сделаем.

– Не обязательно озвучивать каждый шаг, тупицы, – ответил с заметным раздражением все тот же голос. – Морхион, а ты не забудь стереть тут все.

«стереть тут все… убрать тут все» – тихое, шелестящее эхо побежало по комнатам, постепенно стихая до невнятного шепота.

– Не сомневаюсь… Морхион, а это ещё кто? Я же сказал, что больше никого звать не надо.

«Звать не надо… шшссс…» – и снова повторило эхо с потолка, но уже с какими-то тонкими, царапающими скрипами, и из темного угла вдруг послышался короткий, ворчливый звук, какой бывает у старых советских игрушек. И почему-то не зрелище перед глазами, не предсмертные хрипы и кровь в грязном тазу, а это вот сдавленное, грудное ворчание смешало последние мысли в какую-то кашу. Картинка мира на секунду прыгнула в сторону, а к горлу подступила тошнота. «Медведь» – подумал я, шалея от ужаса – «такой медведь был у меня в детдоме».

– Ага! Так значит, ты случайный прохожий, верно? – со смешком, почти приветливо спросил меня обладатель мягкого голоса и вышел на свет. – Как странно. В эту ночь здесь не должно быть случайных прохожих. Кто же ты, поздний гость?

Аккуратно перешагнув тела, ко мне подошел молодой человек, поигрывающий тонкой металлической тростью. Никак не вязались с горами мусора на полу, облезлыми стенами и вонью загаженного здания дорогой шерстяной костюм, пальто из тонкого кашемира и немного старомодная шляпа. Я почему-то подумал, что неприятно, наверно, носить такие вещи в теплую, даже душную погоду, но человек, похоже, никак не страдал – на смуглом холеном, даже красивом лице не блестело ни одной капельки пота.

– Ах, да, прости. Я не представился. Селим Каор, к твоим услугам. А ты, как мне кажется, еще один наблюдатель, очередной шпион… это становится пошлым, не находишь? Сколько за тобой сейчас, топтун, что ты настолько смел? Десять? Может, даже сотня? Напрасно, уважаемый. Мы в шаге от мира, и твои… скажем так, разоблачения не нужны никому.

Уже не эхо, а тонкий, мышиный пересвист и долгий горестный вздох пролетели по комнате.

– А, в нем совсем нет силы? И даже тварь была не с ним, да, Морхион? – Селим кивнул и с видимым облегчением усмехнулся. – Ну, хоть что-то новое. Слуги, где вы там? Бросайте всё, вы мне нужны. У нас тут какой-то местный, а я не хочу тратить силу.

В комнату вошел коренастый, наголо бритый здоровяк с необычно мелкими глазами-щелочками и тяжелым мясистым носом. Здоровяк неторопливо побрел ко мне, выронив тряпку, которой вытирал сточенный до состояния шила кухонный нож. Второй, невысокий, тощий, выволок из кармана что-то похожее на телескопическую дубинку, затем юркнул в сторону, заходя сбоку и стараясь держаться в тени.

Ступор и оцепенение немного отпустили, я судорожно выдохнул и неловко выдрал из кобуры пистолет.

– Не подходите… завалю… – я, прижавшись спиной к стене, оттянул затвор, жалея, что вместо полноценных патронов сидят в магазине несерьезные резиновые шарики.

– Господин, у него оружие, – гнусаво и очень тихо проговорил верзила, после чего замер и оглянулся. – Господин…

– Бесполезные и бессмысленные болваны, надоели вы мне хуже серых законников, – брезгливо процедил Селим, поднимая трость, набалдашник которой окутался черным непрозрачным дымком. – Неужели во всех местных городах не нашлось слуг хоть с какими-нибудь мозгами? Незнакомец, мне жаль. Правда.

С металлического шарика сорвалось дымное серое веретено и мягко толкнуло меня в грудь. По телу разбежались неприятные, щекотные мурашки, что-то с ощутимым холодком прошло между ребер и тяжело врезалось в стену за спиной, да так, что дрогнул пол, и шумно посыпались осколки кирпича и штукатурки. Я опустил глаза к черному пятну на куртке, которое тут же начало крошиться, словно от порции едкой кислоты. Ах, ты…

«Чем это он меня?..» – в каком-то ступоре промелькнула тихая, сонная мысль, и я поднял пистолет, показавшийся вдруг странно тяжелым и неповоротливым. Время потекло холодной, вязкой патокой, мышцы налились свинцовой усталостью, но палец все-таки прожал спусковой крючок, подавшийся непривычно тяжело, с каким-то морозным скрипом. Щелкнул боек, и движение вокруг меня окончательно замерло, а мир стал твердым, холодным и ярким, как кусок байкальского льда на солнце.

Тусклая белая вспышка, вылетевшая из дула, разом погасила все звуки мира, оставив меня в звенящей тишине. Медленно развернулась она в крутящееся бледное кольцо, краем коснувшееся руки здоровяка, отчего та, словно кукольная, легко отделилась от плеча и поплыла дальше вместе с клочьями лопнувшей во многих местах одежды. Лениво и плавно, вместе с полотном сопревшего паркета подняло и в глухой тишине сложило пополам Селима Каора, после чего тот, не меняя удивленного выражения лица, полетел к стене. И первым звуком в глухом безмолвии был едва ощутимый шелест, с которым эта самая стена вышла наружу, распадаясь в полете на облако дранки, колотых кирпичей и пыли. Дымно-серый обруч, оставив за собой плывущие в воздухе куски дома, свободно и легко побежал дальше, уже вдоль парковой аллеи, гася фонари и поднимая вслед за собой стаи сорванных листьев, пока не столкнулся с витриной универмага. Нежный хрустальный звон потоков стекла, рухнувших со всех этажей торгового центра, был вторым звуком в свистящей тишине. Висок прострелила молния знакомой, совершенно дикой, умопомрачительной боли, и я начал терять сознание, проваливаясь в серый туман. Время вернулось, и проводило меня в темноту третьим звуком – разноголосым хором сработавших автомобильных сигнализаций.

***

Очнулся я, как мне показалось, довольно быстро. Однако у пустых окон универмага уже стояла пожарная машина, синими всполохами перемигивались маячки двух полицейских «бобиков», возле магазина собирались люди. Пожарные бродили у здания, осматривая темные зевы осыпавшихся витрин, но ни дыма, ни огоньков видно не было. За исключением фар и синих вспышек от маячков, другого света во всем городе не наблюдалось, не горели уличные фонари, и лишь в некоторых окнах пятиэтажек виднелось желтоватое мерцание свечей, да хаотично бегали по земле лучи китайских «диодников». У развалин усадьбы вроде бы пока никого не было. Нащупав в кармане фонарик-брелок, я побродил слабым лучиком по полу.

Мда…

Слышал я про опухоли. Читал, собирал информацию, где мог. Жаль, конечно, что не врач я, и верный диагноз себе не поставлю, но, по-моему, тут дело ясное. Не просто так болит башка. А галлюцинации при всех прочих, учитывая, что вещества я не употребляю, указывают на маленькую, хотя это уже и не факт, но очень паскудную нарость где-нибудь за правой височной костью. Вылезай, дядя, приехали.

Трупов не было, как и крови в тазике. Вместо Андреича и двух других бедолаг на грязном полу лежало мокрое тряпье, которое какой-то неумный шутник сложил в виде человеческих фигур – штаны, ботинки, засаленные свитера, едва не плавающие в мутных лужицах. В тазу тоже не было никакой крови – просто черная грязь, присохшая к стенкам да пара блестящих стекляшек на дне. Точно, глюки… и приступ тоже был сегодня. Значит, допрыгался таксидермист. Завтра же с утра к врачу. Наверно, еще что-то можно будет сде…

Так, стоп. А стенка где? И витрины битые на улице, и ночное небо там, где некоторое время назад был потолок комнаты, и… да. Дыра в куртке, вот она, причем здоровая, зараза, кулак пролезет. И…

Я на автомате выключил фонарик и остался в темноте. Мысли пугливой стайкой разбежались в разные стороны, и сознание совершенно отказывалось воспринять, обработать и преподнести в готовом виде полученную за вечер информацию.

– Эй… – негромко позвал кто-то из соседней комнаты, – там ты живой?

– Живой вроде, – с трудом буркнул я, не сразу разжав сведенные челюсти.

– Развяжи тогда.

Я кивнул, снова включил фонарик и, хрустя битым кирпичом, зашел в соседнюю комнату.

На полу, в самом углу сидела девушка. Сквозь упавшие на лоб пшеничные пряди на меня сердито глянули большие глазищи.

– Ты кто?.. Дикой силой правда-правда бить нужда? С ума сошел, зараза? – полушепотом, протягивая мне скрученные проволокой запястья, начала спрашивать дева. – Быстро развяжи, в городе еще морани хелестеон есть наверно.

– Ээ… кто? – я непослушными пальцами размотал витки ржавой вязанки, жестоко впившиеся в кожу тонких запястий. Отдельные проволочные кольца были закручены и на пальцах, полностью обездвижив кисти. Девушка торопливо вырвала освобожденные руки, сердито сняла остатки проволоки, после чего, покопавшись в кармане джинсовой курточки, перетянула кровящее запястье спиртовой салфеткой.

– Серебряные, они такую ночь для собрать сильной крови выбор. Нож есть? На ногах веревки, некогда долго их. Не мог быстрее?

Выхватив у меня из рук небольшой складень, девушка перепилила бельевую веревку, стягивающую лодыжки, встала, но, тут же, глухо охнув, качнулась.

– Вот… заразы… там живой есть кто?

– Не знаю.

На этот раз она, помолчав некоторое время, сердито хмыкнула и, сильно хромая, вышла в разрушенную комнату.

– Умерли два. Еще один жив, не опасный нынче. Хорошо. Сейчас… да… готово… все, бежим отсюда быстро-быстро совсем. Зачем долго лежал так? Я, правда, бегом тут не умею, болит. Избили. Помогай.

Я осмотрелся. В дальнем углу, бессмысленно глядя на фонарик, молча сидели шесть местных бродяжек. Рядом с ними валялись еще две горки тряпья все в тех же мутных лужах.

– Тут еще люди есть.

– Ничего. Ума нет, памяти нет. Спят головой. На них серый морок еще лежит, не опасно, солнцем пройдет.

– Понятно. – Я на всякий случай кивнул, встретив все тот же непонимающий и даже удивленный взгляд зеленовато-серых глаз. – Морок. Конечно.

– Я Сетерис, – девушка улыбнулась, протянула руку. – Тебе спасибо. Думала, конец, но хорошо ты зов слышал. Звала тихо, боялась, глерп это знать, убьют сразу.

– Вячеслав. Не за что.

– Эээ… Вячеслав? Наверно, местный ты, о тебе не слышала. Не думала, что в сером ордене нынче умеют дикой силой. Ты десятник? Ты от сотни?

– Какой десятник?

– Наверно, тебя от вспышки обратно силой фигакнуло, – задумчиво произнесла Сетерис, и я только сейчас заметил, что говорит она с небольшим акцентом, выделяя некоторые согласные и не совсем обычно выстраивая фразы.

– Наверно…

– Подожди. Ты… ты вижу, ранен, да? – Сетерис опустила глаза к дыре на куртке.

– Нет… крови вроде нету, нигде не болит. – Я на всякий случай провел пальцами по коже. – Оно меня не пробило.

– Пробило. На спине на одежде еще большая дыра. И в стенке пятно, – девушка пожала плечами. – Не понимаю ничего. После такого… сейнтир сарфа моранхми тойн. Не живут. Уходим. Потом разговор. Помогай.

Сетерис бесцеремонно ухватила меня за шею и подтолкнула к выходу

– Иди, иди быстро… имя он знает?

– Мое?

– Ударило тебя точно сильно, сдурел, зараза блинская, – с нескрываемой печалью выдохнула девушка. – Понять не можешь вопросы? Или я языка слова путаю опять?

– Нет, я понял. Меня он называл незнакомец.

– Это лучше. А меня он знает… знал. Это плохо. У него глерп. И вот он меня знает теперь имя, знает душу.

Я попытался собраться с мыслями. Девушка явно не в себе, эти таращатся, как совы днем, и хоть бы что сказали, «глерп» какой-то, серебряные… сюр, однозначно. Сетерис снова толкнула меня в бок, иди, мол, но сделала это уже гораздо злее:

– Совсем быстро бегать надо, кого ты здесь хочешь глупо ждать?

Зашипело, зашелестело под потолком, поползли за стенами ручейки сора, и снова громкий, писклявый скрип в углу. Луч фонарика высветил гнилой журнальный столик, на котором лежал человеческий череп на высокой резной подставке. Кость тускло блеснула, в глазницах отразили луч фонаря две яркие стекляшки. Тоскливый, горький шепот начал летать вокруг, и где-то очень далеко, на самой границе слуха, кто-то зарыдал, срываясь на хохот и тонкий, протяжный вой.

– Морхион? – спросил я, снова холодея до самых пяток. – Это, значит… ты, да?..

– Зачем глерпа зовешь, зараза? – Сетерис остановилась на половине взмаха маленького, но твердого кулачка. – Это не надо делать! Мертвый он, нельзя!

– Мертвый, не мертвый, а скрипит, – буркнул я, стараясь вдохнуть поглубже. – Может, ты мне объяснишь, что тут за х… хрень творится?

Девушка мгновенно вывернулась, тут же снова рухнула на пол, подвернув ногу, но даже, кажется, не обратила на это внимания. Выдохнула шепотом:

– Ты слышишь глерпа?

Я молча кивнул, так как дыхание все-таки сперло.

А голоса выли, стонали и плакали, в висках надавило, и я снова вдруг вспомнил своего медведя, подарок воспитательницы, старинную, советских времен еще игрушку, которую ребята из нашей группы при мне сожгли на пустыре, облив растворителем. А он все ворчал, перекатываясь в огненном шаре от тычков палкой, и это почему-то очень смешило ребят, и в тихом шелесте призрачных голосов я вдруг услышал этот смех – отрывистый, визгливый, и даже почувствовал запах гари из ямы, в которую я зарыл то, что оставалось от любимой игрушки. А вокруг снова летали шепоты, и столько холодного горя было в этих далеких хрипах, что я, еще не понимая, что делаю, в несколько быстрых шагов подошел к черепу, подхватил его и, обернувшись к Сетерис, сказал:

– Это нельзя бросать. Похоронить надо, по-человечески.

Девушка долго и молча смотрела на меня. Затем тихонько и как-то обреченно выдохнула:

– Ты не серый.